— Но неужели ничего нельзя…

— Нельзя. След останется с ней навсегда.

— А ты… ты же дочь вилы! И прекрасно себя чувствуешь в городе!

— О своих чувствах я умолчу. Не забывай — во мне её кровь. Чары на меня не действуют.

— Ты дочка… Иды Фёдоровны? — Нина Филипповна чуть не подавилась гренком. — Дочка вилы??

— Да. Я дочь вилы.

— Не знала, что он могут иметь детей. Она ведь не молоденькая уже. Когда же ты родилась-то?

— Давно. Я родилась… на стыке веков.

— В двухтысячном? — прищурилась бабка на Глашу. — Я думала, что тебе побольше, где-то ближе к тридцати.

— Нина Филипповна, дорогуша, не мучьте себя арифметикой. К чему вам точные цифры?

— Как это к чему? Чтобы знать! А тебе, что же, трудно признаться?

— Не люблю цифры. — поморщилась Глаша. — Посчитайте сами, если уж так приспичило. Начните с тысяча девятисотого года.

— С какого года? — Нина Филипповна застыла с приоткрытым ртом.

— Ты шутишь? — Дея подумала, что ослышалась.

— Я похожа на клоунессу? — Глаша намазала очередной гренок джемом и потянулась за сахаром. — Во мне кровь вилы, и время для меня тянется дольше, чем для людей. Поэтому я выгляжу еще ого-го… Как, собственно, и Ида. Ей очень, очень много лет…

— Нам бы так! — пробормотала Нина Филипповна. — Если это всё правда — даже не знаю, что и сказать! Дея, что ты молчишь? Ты веришь этому?

— Верю. После всего, что мне пришлось увидеть… — Дея передёрнулась. — Не понимаю только, как можно полюбить вилу. У них такие специфические лица! Жуткие и завораживающие одновременно!

— Завораживающие. Тут ты в точку. — кивнула Глаша. — Отец встретил Иду в конце девятнадцатого. Века. Подкараулил сходку вил где-то в горах. Бабушка говорила, что он с детства был одержим этими девами. Приставал, чтобы рассказывала про них. Отец был потрясающе красив и мужественен. И Ида не устояла. Увлеклась так, что согласилась стать его женой. А для вилы стать женой человека — значит навсегда отказаться от своей сути, лишиться главного — крыльев. Что и произошло.

— Они действительно поженились?

— Ну, у них был интим. И крылья постепенно истончились. Раскрошились. Распались. Не знаю точно как это произошло, но крылья она потеряла. Ты же видела рубцы.

Дея молча кивнула. Нежеланные воспоминания всплыли в голове, перед глазами предстала картинка лежащей на камне Иды.

— Жизнь среди людей оказалась непосильным испытанием для вилы. Тяжёлой монотонной рутиной. Никаких удовольствий, танцев, хороводов с подружками. Никаких порханий и песен. Вылазок в высший свет. Нужно было работать, ухаживать за скотиной, вести дом… Ты видела Иду, — Глаша посмотрела на Дею. — Представляешь эту утонченную даму за дойкой коров?

— Ну… вряд ли… Ида — её настоящее имя?

— Конечно нет. У вил нет имен в нашем человеческом смысле… Отец придумал это имя. Ему казалось, что в имени Ида заключено что-то изысканное. Царственное даже. У него-то было самое обычное — Фёдор. — Глаша горько усмехнулась. — Привёл королевишну на хутор, бедолага…

— И как её приняли местные? — Нина Филипповна успела отойти от маленького потрясения и теперь с жадностью внимала Глашиному рассказу.

— Бабушка не одобрила их связь. Она была знахаркой. Лечила. Заговаривала. Она понимала, что привести вилу в дом — накликать беду. И прямо сказала о том сыну. Но кто бы её послушался… Младший брат отца тоже попал под Идины чары. Уверена, что она и ему делала авансы. Вилы… ну… они отрицают моногамию… Они легкомысленны и ветрены. Непостоянны… Можно мне еще чая? И я доем гренок? Чрезмерный аппетит моя боль, это издержки родства с вилой.

— Конечно доедай! — Нина Филипповна подлила Глаше чай, придвинула поближе блюдо с ломтиком золотистой поджаренной в масле булочки. — Могу еще приготовить. И вы поедите. Дея, хочешь?

— Нет. Не суетитесь, Нина Филипповна. Вы и так для нас столько сделали.

— Что там сделала, что там сделала. Пустяки одни. Вы мне как родные стали!

Нина Филипповна погладила Дею по волосам, и этот простой жест растрогал Глашу. Она смахнула с ресниц слезинку и пробормотала про загубленный макияж.

— Да на что он тебе сдался, тот макияж? — отмахнулась бабка. — Ты и без него раскрасавица!

— Ошибаетесь. Без него я урод. Дея не даст соврать.

— Перестань. Просто ты привыкла к ярким краскам… Глаш, а что произошло дальше? Доскажешь?

— Да и так понятно, что ничего хорошего. В конце концов брат отца уехал, чтобы не видеть Иды. У него хватило воли на это. Когда маман поняла, что ждёт меня… попросила у бабушки травы, чтобы… ну… избавиться… А та уперлась. Не позволила. Так что Ида возненавидела меня еще до рождения. Уже тогда она стала вынашивать мысль, чтобы вернуться к своим. И сразу после родов сбежала. Отец был одержим ею. Не мог без нее жить. Он повесился в хлеву. Так я лишилась обоих родителей.