Джек оставил Розу, попытавшись сжать напоследок ее ладонь, и двинулся к Ламмасу навстречу. Кровь под его подошвой противно чавкала, хрустели кости, украшения и соломенные куклы. Все расступились вокруг них: Титания прильнула к детям и укрыла пыльцой Херна, превращенного в груду искореженных доспехов, а Лора приникла к Францу, взявшему ее на руки и сразу же забравшемуся с ней повыше, на забор. Ветер выстелил перед Джеком тропу из бронзовых листьев, скрадывая непривычно тяжелую поступь. Барбара вновь оформилась в его руке, слилась в косу, и Джеку потребовалось всего раз махнуть ей, чтобы медиумы, по-прежнему стоявшие за спиной Ламмаса у шести шестов, оставили их и скрылись прочь.

Ламмас оглянулся назад и будто бы только сейчас увидел то, что видел Джек все это время, – просто мертвецы. Ничего от их настоящих братьев в подготовленных им трупах не было и в помине, ни одного намека на жизнь и то, что ритуал сработал. Но Ламмас почему-то продолжал улыбаться, и Джека это встревожило.

– Они все испортили, – сказал тот, кивая не то на Титанию, шипящую на него вместе с мечущимися детьми, не то на Франца с Лорой, закативших одновременно глаза. – Когда-то друиды рассказывали мне о жертвоприношениях… О том, что плоть плотью покупается… Они все породили нас, значит, могут и вернуть…

– Хватит, Ламмас. Прекрати, прошу тебя.

– Все получится, Джек! Точно получится! Не может быть такого, чтоб у нас да не вышло. Надо просто Жатву продолжать. Да, да, точно! Продолжать! Давай пожнем друг друга.

– Что?

Ламмас не стал повторять дважды, а просто накинулся на Джека с той же улыбкой и тем же серпом, прошедшим в опасной близости от тыквы Джека. Прекрасно помня о том, сколько таких тыкв он уже расколол и испортил и что эту не должна постичь та же судьба, – уж больно она круглая, хорошенькая! – Джек ловко увернулся. Темная половина Колеса отразилась в светлой, как тогда в Лавандовом Доме, но теперь даже оно само не смогло бы разобрать, кто из них есть кто. Встрепенулись усохшие остатки лета – съежившиеся в присутствии Джека клематисы, пытающиеся проклюнуться сквозь ковер из сухих листьев, – и Ламмас раскалился, словно солнце в августовский зной.

Джек тем не менее мигом его остудил – просто вдохнул и выдохнул, а затем взмахнул косой, отразив удар, но свой не нанося. Ламмас ослабел настолько же, насколько слабым тогда в Доме предстал перед ним Джек. Драться с ним таким было сродни тому, чтобы обрывать на ромашке лепестки – бессмысленно жестоко. Серп давил, скрестившись с косой, Ламмас держался за него единственной рукой, кряхтел, но его атаки не высекли ни одной искры. Джек пнул его ногой, толкнув на землю, но тот опять поднялся. И опять лето с осенью сцепилось.

– Достаточно, Ламмас!

Душистое тепло и могильный холод. Зеленые соцветия и сгнившие бутоны. Трава и кости. Голубое небо и земля рыхлая, сырая. Пшеница и оранжевые тыквы. Исполнение любых желаний и исполнение древних клятв. Все это разлеталось от них двоих, кружило площадь, город и весь мир. Великая Жатва упокоилась навек, но пришел истинный Самайн – положить конец началу. Это тоже был инстинкт. Это тоже был сбор урожая – летнего, давно созревшего, ибо прошла Ламмаса пора.

Джек отправил его на землю одним невесомым взмахом, и клематисы, что крошили собой асфальт там, где Ламмас наступал, заключили его в свои объятия, приняв на мягкую подстилку. Он действительно упал, а затем выскочил и серп у него из руки, растекся тенью, и сама тень вдруг исчезла, как если бы Ламмас был единственным существом в мире, у которой его никогда и не было. Джек тут же убрал свою косу и молча, с тяжким вздохом уселся рядом на подстилку, только уже свою – шуршащую, сухую, кроваво-золотую.

Ламмас больше не поднялся. Джек услышал треск, с которым окончательно порвались швы под его одеждой, и ноги обмякли на медленно тлеющих цветах. Черные глаза уставились на него в упор из-под светлых льняных, как кудри, ресниц, и Ламмас поднял свою смуглую руку, настоящую, – единственное, что на самом деле от него осталось.

Джек за эту руку взялся. Сцепил пальцы на его пальцах, а вторую ладонь положил ему на плечо, обняв. То, правда, уже было мягким от гниения.

– Ты всегда был сильнее меня, – сказал Ламмас вдруг голосом тихим, мягким, странно умиротворенным, каким они переговаривались с Джеком перед сном в своей лесной хижине, когда все остальные братья уже спали. – Такой тощий. Такой хороший. И такой могущественный… Боги обошлись с нами поистине несправедливо, но с тобой несправедливее всех. Прямо как я. Я ничем не лучше этих богов и Колеса.

Джек промолчал. Ламмасу и не нужно было, чтобы он говорил. Улыбка его исчезла, и Джек впервые увидел настоящего Ламмаса – по крайней мере, настолько, насколько он мог быть настоящим, состоя из абсолютно чужих, разрозненных частей. Лицо расслабилось, будто та правда, которую Ламмас все это время отвергал, но наконец-то принял, вовсе не причинила ему боль, а подарила облегчение.

Их семья не вернется. И ни Великая Жатва, ни Самайн, ни кто-либо еще их не возродят. Есть только один способ вновь встретиться с братьями – отправиться за ними вслед.

– Прости меня, – сказал Ламмас, и в этот раз они с Джеком точно поменялись местами: пришел его черед баюкать Ламмаса на руках и гладить, утешая. – Прости, что я причинил тебе столько боли и что это не стоило того. Ты даже не представляешь, как сильно я хотел, чтобы мы все снова были вместе. Похоже, я и впрямь сошел с ума.

– Нет, ты просто очень упрям. Говорил мне, что я не изменился, хотя при этом сам ничуть не изменился тоже. Снова заставил меня и всех вокруг искать желуди на вязе…