Кровь омыла брусчатку моста, и Франц, зашипев от боли, толкнул Джека в грудь, возвращая на Темную половину площади, как в темную половину года, откуда он пришел. Даже когда удары Джека стали такими же частыми, как дыхание Франца, и такими же лихорадочными, как горячительный бред и судороги, когда тебя ранят ядовитым клинком, Франц не сделал ни шага назад. Только оттеснял Джека дальше в центр площади, пока не вернул между ним и мостом безопасное расстояние. Тогда Джек и Великая Жатва поняли: этот урожай им действительно не скосить. Ибо то не плод и не росток. То даже не одна душа – их шесть в одной. То древо, для ствола которого топор нужен, а не коса, и не Самайн, а конец всего мироздания.

От этого Джек пошатнулся, промахнулся мимо цели следующий его удар, и Франц, терпеливо дожидаясь этого момента, мгновенно тем воспользовался. Проскочил под косой Джека и, оказавшись у него за спиной, схватил.

– Слушай меня, ты, бешеный овощ! – закричал Франц ему в оранжевую корку, прямо туда, где предполагалось ухо. Руки его обвились у Джека вокруг шеи и грудины, а ноги – вокруг торса, и весь Франц повис на нем, цепляясь, как за обрыв скалы. – Я люблю тебя! Понятно?! В смысле как друга, как брата, как семью люблю. И ты меня любить научил, да не кого-то там и даже не себя самого, а саму жизнь. Жизнь, Джек! Теперь я понял, правда понял. Ты меня работать заставлял, убираться, с Лорой нянчиться, гулять, снова убираться… Много чего неприятного, словом, делать, только чтобы я жить начал, хоть как-то, хоть как умею или не умею вовсе, пока не научусь. У тебя получилось, слышишь? Я, Франц Эф, хочу жить! И поэтому я не дам расхотеть жить тебе. Не дам все испортить и потом рыдать в подушку, какой ты негодяй. Потому что ты вовсе не такой. Слушай меня, Джек, слушай! Не Жатву или что там еще за хрень говорит с тобой, а меня, только меня. Я не отпущу тебя ни за что на свете!

И он действительно не отпускал, сколько бы Джек его ни резал. Размахивал косой, взбешенный, полосовал руки и ноги, его обхватившие, брыкался и извивался, пытаясь сбросить, а сбросив – разрубить. Джек был сильным – сильнее, чем Франц смог бы стать и за сотню тысяч лет, но тот так тянул его на себя, так наваливался всем своим весом, что они оба стояли на месте, чуть не падая на бок. Уворачиваясь от острия косы, Франц спрятал лицо у Джека на плече, уткнулся в него, как в подушку, и вонзил пальцы крепче, так глубоко, что они разломали ребра и вошли Джеку в грудину до последней фаланги, как клещи.

– Не отпущу, – выдавил Франц, точнее, пробулькал, ибо коса все же вспорола ему горло и легкое, залила все кровью, но хватку все равно не ослабила. – Слушай меня…

– Слушай меня, Джек, – вторила Титания перед его тыквенным лицом. Она оказалась рядом с ними обоими так быстро, что Джек даже не понял, как именно это произошло. Снова взмахнул косой, а та вдруг задрожала и самовольно застыла в дюйме от груди Титании, больше Джеку не повинуясь, сопротивляясь ему с шипением, хныканьем, с каким ребенок отказывается внимать родителю. – Слушай! Ты дом мне подарил, согрел сначала своим плащом, а потом своей заботой и супом сырным, сливочным, как сейчас, помню его вкус, даже лучше мужской плоти. Так позволь и мне позаботиться о тебе в ответ. Позволь признаться: я обманщица. Я соврала тебе. Я всегда знала, кто ты такой и кто такие духи пира, но молчала, ибо не имеет это смысла больше. Отныне ты символ Самайнтауна, его Тыквенный Король! Ты один из Колеса остался. Его первенец, его венец… Ты последняя спица Колеса, и лишь благодаря тебе оно теперь вращается. А значит ты сам Колесо и есть. Только ты его и остановить и можешь. Так останови же, Джек! Слушай меня, слушай нас…

Коса окончательно выпала из его рук, точнее, ускользнула. Еще никогда Барбара не проявляла настолько крепкой воли, чтобы перечить Джеку и предать его… Хотя разве было то предательством? Скорее наоборот. Она бы предала, если бы продолжила служить, даже зная, как Джек пылает голубым огнем от этого внутри, в собственном пламени же сгорая. Потому она растеклась тенью на асфальте, распалась, спрятав в черноте своей оружие, и прильнула к тем, кого теперь считала семьей и кого точно так же слушалась – к Францу, Титании и Лоре, вдруг подъехавшей впритык, несмотря на возгласы Душицы.

Губы ее ничего не говорили, даже не двигались, зато прикосновения кричали громко. Руки Джека безвольно повисли вдоль тела, и в его правую, дрожащую, протиснулась холодная ладонь, сжалась там, растерла, не страшась, что ее вот-вот сожмут, переломают. А Джек ведь мог. Схватить не только за руку, но и за горло, вырвать вместе с языком… Великая Жатва этого хотела, но Джек – настоящий Джек внутри Джека – был против.

– Нет больше духов пира, – прошептал он, сам в это не веря, как и в то, что снова управляет своей речью. Все по-прежнему алое вокруг, истертое и темное, но опять живое. Медленно возвращались мягкие, старые цвета, и взгляд треугольных прорезей, прежде лишь души замечающий, метнулся к высокому костру и шестерым телам за ними. Те оставались уродливыми, раздутыми… Мертвыми, какими им оставаться и было суждено. – Нет других спиц… Потому я теперь Колесо. Только я его теперь вращаю. А я не хочу вращать.

«И Великую Жатву продолжать не хочу!»

– Верно, Джек, верно, – сказала Титания мягко, прижавшись носом к его тыквенному лбу, заглянув в саму тьму внутри его головы. Там голубое пламя все еще мерцало, но перестало обжигать. – Успокойся, успокойся. Слушай нас, а не Жатву. Колесу больше не нужно крутиться. Мир изменился. Вот почему духов пира не стало. Вот почему однажды мои дети лишились еды, а я сбежала. Нет больше старых богов и новых нет. Есть только люди и то, во что они верят. Так ведь и появился Самайнтаун, помнишь? Здесь каждый сам выбирает, кем ему быть. Будь Джеком Самайном, а не Колесом. Довольно ему вращаться! Сломай последнюю спицу!

«Я Самайн».

– Мы с тобой, Джек, – прошептал Франц за его спиной. – Слушай нас, слушай…

– Жатва, Жатва, Жатва.

Это прозвучало совсем тихо, но стало немного легче. Франц все еще держал Джека за руки и ноги, а Титания – его тыквенную голову, обхватив ту двумя руками, чтобы он смотрел только на нее. Мысли смешались, вязовый лес – Колесо – все еще звало его, даже разломанное на части. Звало, да не управляло, ибо оказалось подлым, не сказало Джеку, что он больше не его орудие – теперь он его рычаг. Ибо первый и последний. Ибо единственный. Ибо нет больше у Колеса никакой власти над миром и человечеством, а значит и над Джеком ее нет. Великая Жатва – лишь инстинкт, даже скорее рефлекс, как сглотнуть или кашлянуть, когда подавился. Такое можно вытерпеть. Такое можно пресечь. Такое Джек может разрубить пополам.