Титания кивнула молча, потому что и сама знала это. Ее дети кружили над улицей, поедая останки павших охотников, но вмиг слетелись к матери, рассыпались звоном и золоченным светом, а затем вместе с ней перебрались на городскую площадь. Титания больше не шла, а бежала, разметая за собою пыльцу, кровь и терн, чтобы положить конец Великой Жатве.

Та была в разгаре.

«Людские души – всего лишь урожай. Как кукуруза зреет, как пшено колосится, так и душа спеет тоже. Переспелая если, то безвкусная, ибо выедена паршой, или иссушена, или изранена. Великая Жатва же – великий праздник, ибо души собирает раньше срока, а значит, чисты они, а значит, принесут они двойную радость Колесу».

Так ответил вязовый лес Джеку, когда он в слезах и крови умолял объяснить ему, за что так поступают с ним и за что так поступает он. Не понял тогда Джек слова леса и, откровенно говоря, не понимал до сих пор. Души ведь на самом деле никакой не плод, они даже не соцветия и уж точно не дар древним богам. Души – сокровища, а сокровищам надлежит покоиться в хозяйской шкатулке. Великая Жатва превращает Джека в бесчестного вора, который эти шкатулки распахивает и расхищает. Крадет он души тридцать первого октября жестоко и подло, ибо и его душу на эту ночь кто-то подменяет на липкую, скользкую и неприглядную тень. Не такую как Барбара, нет, а такую, как первобытный страх. Меняется Джек, перестает себе принадлежать, и с каждым взмахом косы отнимает – и у других, и у самого себя.

Однако худшим в участи Джека было вовсе не то, что он убивал людей, к смерти еще неблизких, а потому отправленных на другую сторону несправедливо и незаслуженно.

Худшим было его наслаждение этим.

– Весело, весело, весело!

Джек помнил каждую минуту всех Великих Жатв так же хорошо, как любую другую минуту своей жизни. Хотел бы он хоть сейчас провалиться в забытье на эти долгие шесть часов с полуночи до рассвета, но нет, тоже был в сознании, в уме, хоть и нетрезвом, а каком-то совершенно не своем. Он прекрасно осознавал себя, когда повелел Барбаре сложиться в косу и взмахнул ею в первый раз, прежде чем раскрутить ту, как мельницу, и направить против стоящих поблизости людей. Джек видел, что происходит после: как подпрыгивают и скачут по асфальту головы, а иногда руки, ноги и хребты. Он чувствовал запах крови и стали, слышал визги жителей Самайнтауна, успевших лишь вскрикнуть перед смертью, когда надзирающие за ними ведьмы внезапно отпускали чары, будто хотели раззадорить Джека еще сильнее, а жителей – напугать. Ведь убивал их тот, кто клялся защищать.

– Весело! – повторил Джек громче, разрезая покрытую чешуей мерроу, выбравшуюся ради праздника из воды, пополам, да не по горизонтали, а по вертикали, даже тонюсенький нос рассекая на две симметричные части. – Весело!

Для духа пира Самайна то и правда было веселье: целое поле урожая, за которым даже не нужно гнаться! Все стоят покорно, все послушно ждут. Прыгай, кувыркайся в воздухе, носись, беги, обнажай их души, цепляй косой вместо крючка и тяни, вытаскивай. До чего же несравненное удовольствие это приносило! Ведь когда-то Джеку приходилось плутать часами в поисках тех, кого на тот свет пораньше отправить можно. Накануне он специально забредал в самую глушь, как можно дальше от поселений, дабы минимум полночи у него уходило на то, чтобы до них добраться. Потому обычно он путников пожинал, одиноких и невезучих, и редко когда дорывался до настоящей толпы. Здесь же царило раздолье: все души на блюдечке поданы, бери – не хочу!

И Джек брал. Не всех людей он резал, из кого-то выдирал душу живьем, но так было даже больнее, чем если сначала он умертвлял плоть. Бесцеремонно Джек распахивал внутренние шкафы людей, торопясь управиться с городом за остаток ночи. А то, что он должен успеть управиться, шептал ему вязовый лес – та его крупица, что, как заноза, по сей день внутри жила. Не то и вправду Колесо, не то божественная суть, не то обычное безумие. Как бы там ни было, Джек хотел убить их всех – весь Самайнтаун, который сам же с Розой и построил. С таким же остервенением ребенок топчет свой песочный замок, опережая бегущий к нему прибой.

«Роза…»

Проблеск – ее имя – и опять сплошь черное пятно. Пускай воспоминания теперь полностью при Джеке были, и его любовь к друзьям была, и его вина, желание город защитить, – словом, все было, чем он обзавелся за эти годы, – ничего из этого не имело больше смысла. На Жатву он призван – значит, только Жатвой должен жить.

– Жатва, Жатва, Жатва!

Джек смеялся, пока остальные кричали. Особенно голосистыми оказались ведьмы, которые в своем злорадстве даже не заметили, как и до них дошел черед. В конце концов, Великая Жатва косит всех без разбора. С чего бы ей делать для ведьм исключение? Только потому, что они удерживают вместе стадо, этих невинных белых овец, хотя сами при этом являются черными? Даже Ламмас подбадривал Джека, хлопал в ладоши, когда он очередную такую овцу нагонял и, как всех, отправлял к Колесу. Снова резал тела их по вертикали вместе с черными шляпами, и ни одна не успела закончить свое защитное заклинание, в котором искала спасение. Ведьмы были единственными, за кем Джеку побегать все же пришлось: как только они осознали, что Ламмас не собирается никого защищать, весь ковен бросился наутек.

– Ты ведь обещал исполнить наши желания! – закричала на Ламмаса одна из ведьм, покрытая кровью своих сестер.

– Обещал, – ответил он ей спокойно. – Забавно, что каждая из вас пожелала втайне от других сделаться Верховной. Поскольку Джек убил вашу Верховную первой – вон она валяется, смотрите – ее Верховенство перешло по очереди к каждой из вас, согласно вашим законам. А разве не о том, чтобы удостоиться этой чести, вы мечтали? О сроке речи не шло.

– Ты, мерзавец!..

Ведьма швырялась проклятиями и ругалась на Ламмаса до тех пор, пока Джек не снес ее вопящую голову. Ведь смерть всегда быстрее – особенно в Самайн.

– Жатва, Жатва, Жатва!

– Давай, братец! – продолжал подначивать Ламмас. Ритуальный костер лизал его раскинутые по сторонам руки, но не сжигал, сделавшись таким же бирюзовым, как тот огонь, который Джек затушил на фитиле и который разжег в самом себе. Его блики плясали на деревянных шестах, привязанных к ним телах и белоснежных одеждах медиумов, которые прямо сейчас эти тела пытались пробудить, раскачиваясь по кругу, будто танцуя тоже. – Убей их всех! Заставь их уверовать! Вдохни новую жизнь в Колесо и нас!