«Вера, представь, что сегодня ты уехала от боли, разочарования и отвержения далеко-далеко, остановилась в уютной гостинице и сейчас провалиться в сон.» – говру себе, глядя в зеркало, и сжимаю ткань халата.

В дверь раздаётся стук:

— Ты как там, живая? — взволнованно спрашивает Дора.

— Минуту.

Я споласкиваю душевую кабину, бросаю свои вещи в корзину и развешиваю сушиться полотенце. Ещё раз смотрю в зеркало, глаза почти не заплаканные. Осторожно открываю дверь.

Дора переоделась в чёрный, домашний халат.

— Горя сказал тебе стало плохо. Отравилась чем-то? — она осматривает меня. — Бледная какая. Уголь принести? Вроде все свежее было. — она разочарованно всплескивает руками.

Слава Богу, все ушли, пока я была в ванной. Хватаюсь за поданную идею, как за соломинку.

— Нет, спасибо, Доротея Аркадьевна. Это мигрень, меня иногда резко накрывает. Пойду спать. — отвечаю, прочистив горло. — Вы дверь на кухню закройте, на всякий случай, чтобы посудомойка Вам спать не мешала. Доброй ночи.

— Иди, деточка. — она еще раз бросает взгляд на меня и занимает ванную.

Захожу в гостиную. Забираю телефон и включаю увлажнитель воздуха. Розу решаю не забирать к себе в комнату. Меня мутит от одного взгляда на неё.

Расстилаю постель и плюхаюсь на кровать. Снимаю блокировку экрана. В мессенджере сообщение от Гриши:

«Все хорошо, Вер, не переживай. Сделаем вид, что ничего не было. Я в восемнадцать лет и не такую дичь творил. Жду тебя на работу, как обычно.»

«Да пошёл ты на хрен. Дичь он творил.» — злюсь и отшвыриваю телефон.

Закрываю глаза и на удивление быстро засыпаю.

Сплю беспокойно, ворочаюсь и постоянно просыпаюсь.

Мне снится Гриша. Они с Ксюшей целуются на Дориной кухне. Потом смеются и тычут в меня пальцами. Откуда-то появляются Лебедев с Надеждой Викторовной, они хватают меня за руки и тянут в разные стороны. Гриша не перестаёт в это время глумливо хохотать.

Потянулись долгие, серые дни, похожие друг на друга. Зима притворилась осенью с проливными дождями и ледяным ветром. Почему-то, когда стеной льет дождь на душе особенно тоскливо.

Мне не хотелось никого видеть, жизнь виделась бессмысленной, а я сама себе казалась жалкой и никчемной.

Нелюбимой.

Я стала отказываться от встреч с Викой и меньше времени по вечерам проводить с Дорой. Часто уходила в свои мысли и отвечала невпопад.

В один из таких вечеров Дора демонстрировала мне очередное творение. На картине я смогла увидеть только дохлого медведя, хотя Доротея Аркадьевна утверждала, что это – утренний туман в еловом лесу. Я хотела подойти ближе к холсту и задела бокал вина. Он полетел на пол, оставляя кровавые брызги на «еловом лесу». Черт! Такими темпами Дора погонит меня.

— Ну что за недотепистая девка! — возмущалась она. — Чего ты культяпками машешь как мельница. Топай за тряпкой. Теперь придется Анне Петровне новый подарок рисовать.

От «милой деточки» до «недотепистой девки» лежит тонкая грань. Иногда мне кажется, что Дора сама не определилась, кто она – изящная аристократка или хамоватая пролетариатка.

В общем, у меня было только одно желание: лежать на кровати и есть чипсы, жалея себя, под турецкие сериалы. Но приходилось натягивать свитер толстой вязки, красить ресницы и идти на работу и учебу. Трудовые будни никто не отменял.

С того злосчастного вечера Гришу я не видела. Не знаю, случайно или намеренно наши смены не совпадали.

Учеба началась стремительно, я даже не успела опомниться не то, что отдохнуть.

Сообщение мамы застает меня в столовой. Я долго думаю взять суп или дессерт. Хочется сладкого, но суп сытнее. Мне не придется потом тратиться на перекус.

«Привет, доча! Ты во сколько сегодня заканчиваешь? Я заберу тебя, нужно поговорить.»

Внутри оживает неприятное предчувствие, как змея оно начинает вить кольца. Передергиваю плечами.