Старушка поняла с полуслова, сообщила, что сын с женой на даче, и дала телефон. Раздольский не стал тянуть, перезвонил тут же.

Трубку взяла жена, долго выслушивала, раздражая Ефрема Борисовича вопросами, кто звонит и зачем, но зато сам Купцов приветствовал его, как старого друга.

– Встретиться можно, - сказал он, ничего не уточняя.
– Приезжай ко мне сюда.

– Нет.
– Раздольский замялся.
– Не надо бы, чтоб нас кое-кто видел вместе.

Купцов помолчал, соображая.

– Неужели с "хвостом" ходишь?
– наконец быстро спросил он.

– Да влип немного, - стараясь говорить беззаботно, откликнулся Ефрем Борисович.

– Ну, хорошо-о,- невозмутимо протянули на том конце.
– Ты клуб "Золотое руно" знаешь? Заведение закрытое. Вход строго по карточкам. Место "чистое". Завтра к семи вечера подъезжай, на входе пропуск будет ждать. Скажи: Иванов.

Ефрем Борисович, испытывая неизвестное ранее чувство униженности, хотел было еще выяснить один деликатный момент, но Купцов, словно угадав его мысли, опередил:

– Да ты не дрейфь, оттуда информация, как из могилы, не выйдет, и засмеялся.

Но все равно Раздольский, крепко запомнив ГУМ, всеми способами подстраховался, когда шел на встречу с Купцовым. Во-первых, он, оставив в гараже машину, отправился пешком до метро. Путая следы, сделал несколько пересадок и только после этого в одном отдаленном районе Москвы поймал на пустой улице частника и отправился по указанному Купцовым адресу. Вечерний костюм он предусмотрительно прикрыл легким плащом.

Клуб "Золотое руно" находился в общем-то совсем недалеко от его дома, в тихом центре Москвы, занимая целиком отреставрированный, как игрушка, особнячок в стиле модерн. Кое-что Ефрем Борисович в жизни повидал, но и его поразили роскошь внутреннего убранства клуба и тот дух респектабельности, который он ощущал ранее только в богатых домах Англии.

"Неплохо устроились "воры в законе", - уныло думал Раздольский, оглядев неброско обставленную комнату с камином, куда провел его служащий. Других посетителей клуба видно не было.

– Привет, Ефрем Борисыч.
– Качнув тяжелую портьеру, в комнату вошел Павел.
– Видишь, тишина, благолепие. Не притон какой-нибудь. Пойдем-ка поужинаем.
– И он провел Раздольского на второй этаж, в кабинет, где уже был накрыт стол.

Немного выпили и закусили, повспоминали прошлое. Раздольский нервничал, усмехаясь про себя над тем, как перевернулась ситуация, и теперь вот он ищет защиты у матерого уголовника. Почему-то ему совсем не приходило в голову, что они с Еленой, решившись избавиться от Артура Нерсесовича, пусть и чужими руками, тоже далеко не безгрешны. Сейчас он ненавидел Аджиева еще и за то, что сидит в страхе в роскошном заведении, и костюмчик у него похуже, чем у того "друга" напротив, а уж как он добирался сюда...

– Я сюда чуть ли не пешком шел, - буркнул он невпопад, не в силах отрешиться от одолевших его мыслей.

– Так кто же это тебя достал?
– перешел к делу и чуть-чуть опьяневший Купцов.

И тогда Раздольский выложил все, или почти все, не сказав прямо, что надеялись убрать они Аджиева.

– Любовь, значит?
– осклабился Павел Сергеевич, и так противно на душе у Раздольского стало, словно он разделся здесь догола. Он не то чтобы жалел о том, что рассказал совершенно незнакомому человеку самое сокровенное (Елена там, в ГУМе, одобрила его решение), он теперь боялся и Купцова.

– Слухами Москва полнится, Ефрем Борисович, - неопределенно продолжал тот.
– Я-то теперь совсем отошел от дел. Так, рантье...
– Он опять неприятно осклабился, его маленькие глазки с прищуром весело смотрели на потерянное лицо Раздольского.
– Лесной ваш мелочь, дурогон, не по себе дерево взял... Да и вы, простите, не в свои сани сели... Слыхал я про Аджиева. Он из этой новой шестерочной публики на немереных деньгах, и масть им подперла. Работает ваш друг аккуратно, в чужие дела не лезет, на верхах завязан. Если ты за советом пришел, то совет мой прост: бери, что под рукой, и канай подальше. Жив будешь. Бабу он простит. А вдвоем вам точно не спастись, из-под земли достанет. Говорят, он беспредельная рожа. Вот ты про ГУМ мне еще расскажи. Кто же это у него работает ловкий такой? Точно, сидел? Эти "новые" обычно мусоров да гэбню подбирают, наших не берут...

Ефрем Борисович послушно еще раз рассказал все, что знал про историю в ГУМе. Сознание его будто парализовало, он понял, что напрасно встретился с Купцом.

– А если ты надеялся, что помогу...
– Павел Сергеевич усмехнулся.

Сердце у Раздольского сжалось, он даже покраснел весь, ожидая окончания фразы, но Купцов только покачал головой и с аппетитом принялся за курицу, фаршированную белыми грибами. А у Ефрема Борисовича встал в горле комок, и он, как ни силился, ничего съесть больше не мог. Закурил.