Аджиев отгоняет видение и идет в сторону бассейна. Зной.

За Раздольским ничего подозрительного не замечено. Это бесит Артура Нерсесовича. Ему кажется, что ему все врут. "Прослушка" ежедневно докладывает всякую дребедень. Да, говорит он и с Еленой по телефону, но болтовня их настолько наивна, что изощренный ум Аджиева начинает выдумывать наличие какого-то изобретенного любовниками шифра.

Артур Нерсесович в своих подозрениях, что его обманывают, не так уж не прав. Те трое, которые следили за Раздольским в Москве и упустили его, слишком поздно заметив, что он пошел пешком, опасаясь гнева хозяина, сговорились скрыть этот факт.

Аджиев ждет известий от Федора, но тот каждый раз при встрече только пожимает плечами. А ведь Артур Нерсесович разрешил ему пока больше не выполнять обязанностей охранника Елены, и парень целыми днями где-то пропадает.

Так проходит неделя, и Артур Нерсесович, обалдевший от ежедневного прослушивания пленок с телефонными разговорами Раздольского (ведь он не доверяет докладам, надеется только на собственную прозорливость), появляется в спальне жены.

На нем рубашка яркой расцветки от Пьера Кардена, дорогой шелковистый галстук, легкие летние туфли сверкают, будто покрытые лаком. Он бодр и энергичен.

Его всегда немного пугала эта ее стильная спальня, с мебелью, отделанной хромом с черным лаком. Розовые стены, розовый потолок, розовые жалюзи, сверкающий хром отделки. Часы, беспощадно выбрасывающие цифры, отсчитывающие время на ночном столике.

Елена расчесывает перед зеркалом щеткой волосы. Она испугана его приходом и зевает. Чисто нервная реакция, думает он, разглядывая в упор ее совершенное лицо.

Сколько он уже не появлялся здесь? Месяца три или даже четыре, наверное?

– Ты ложишься?
– вкрадчиво спрашивает он.
– Я бы хотел провести эту ночь вместе с тобой. Что-то давно мы...

Артур Нерсесович замолкает и кладет руки на плечи жены, гладит ее, припадает губами к шее.

Она никак не откликается на его порыв. Ее ладони лишь упираются ему в грудь. Голова склоняется набок. Шея напряжена.

"Возьму, конечно, возьму", - думает он и начинает грубо срывать ее тонкий халат. Валит на кровать.

Елена лежит, как убитая, разбросав руки, закрыв глаза. Она понимает, что должна подчиниться ему, слушая шорох сбрасываемых им с себя одежд.

У него мягкое жирное тело. Колышущийся живот наваливается на нее, она стонет, но не от страсти, от отвращения к нему и к себе, к тому, что сейчас произойдет.

Артур Нерсесович переворачивает Елену на живот, раздвигает ее ноги. Руки его по-хозяйски шарят в самых укромных ее местах. Она чувствует его пальцы внутри себя, ей сначала больно, но он добивается своего: острое наслаждение охватывает ее и туманит голову беспамятством.

А потом он входит в нее и с сопением, бормоча какие-то нелепые словечки, наконец сотрясается от оргазма сам, впиваясь ногтями в ее бедра, тормоша ее. Но она опустошена и холодна и не испытывает теперь ничего, кроме желания убить и себя, и этого копошащегося над ней червяка.

– Приласкай меня...
– шепчет он.
– Возьми его в рот...

Елена вздрагивает. Такого он никогда ей не говорил. Она открывает глаза и видит у лица багровую страшную плоть. Она кричит, но муж зажимает ей рот. Теперь она видит его глаза: бешеные, кипящие ненавистью.

– Не хочешь? А у него? Ты делала это, да еще как...

Он хохочет и отталкивает ее, сжавшуюся в комок.

"Он знает все", - вспоминает Елена слова Федора и замирает, ожидая удара, последнего смертельного удара - ведь он этого не простит.

Но Артур Нерсесович остывает. Медленно одеваясь, он по-прежнему подсмеивается, приговаривая:

– Все еще впереди, мадам... Все еще впереди...

Елена молчит, умоляя судьбу, чтобы он ушел, но он не уходит, а садится в кресло напротив нее. Женщина накидывает на себя одеяло, оглушенная и раздавленная, ожидая его дальнейших слов, точно приговора.

– Ты можешь уйти от меня, хоть сейчас, - медленно произносит Артур Нерсесович.
– Даже машину дам, чтобы до Москвы довезли. Но не к нам домой, а к матери, в Бескудниково. Зарплату в фирме получишь под расчет. Все. Хахаля твоего я уже рассчитал. Он еще не успел сообщить тебе об этом?
– Аджиев опять мерзко хихикает: - Конечно, драгоценности, которые я тебе дарил, можешь забрать с собой... Я не жадный. Это - твое... В конце концов, я спал с тобой...

Глаза у Елены сухие, но в душе у нее текут слезы ужаса и унижения. Она ненавидит его. И она не уйдет. О нет, это было бы слишком просто. Пусть он думает, что сломал ее, сделал послушной рабой. Она отомстит. Ее час еще впереди. Правильно он бормотал: "Все еще впереди". Она помогала ему наживать капиталы, их общие капиталы. Сколько махинаций он провернул с ее помощью, сколько налогов не заплатил... Везде участвовала она: в конфиденциальных встречах, на переговорах, на междусобойчиках в узком кругу. И после этого уйти босой и голой? Да еще быть убитой потом, чтоб молчала? Брошенной на пустыре в Бескудниково?