Лицо ее, снова отстраненно-невозмутимое, бледнеет.

– Вольный стрелок...
– повторяет Елена.
– Есть такая опера. Очень старая. Я забыла, но там, кажется, чтобы победить нечистую силу, охотник отливает заговоренные пули...

– Так ведь дьявола иначе и нельзя победить... Его простая пуля не берет, - усмехается Федор, и глаза их опять встречаются.

Руки ее на руле вздрагивают, и чуткий автомобиль слегка виляет в сторону. Сзади истошно гудят.

Больше до самой усадьбы они не произносят ни слова.

...Ефрему Борисовичу теперь постоянно кажется, что за ним следят. У него нет ни опыта в таких играх, ни навыка отличить реальную опасность от бреда воображения. Каждый человек, появившийся перед ним неожиданно или посмотревший как-то не так, кажется ему потенциальным врагом. Он понимает, что так недолго и с ума сойти, но ничего не может поделать с тем страхом, который леденит у него все внутри, не давая возможности не то что чему-либо радоваться, а просто жить.

Раздольский всячески избегает встреч с Еленой, хотя сознает, что может подтолкнуть ее этим на безрассудные шаги. И все время видит перед собой кривую ухмылку Аджиева, которая как бы говорит ему: "Попался. Не уйдешь".

"Надо объясниться с Еленой" - с этой мыслью он просыпается каждое утро, но потом всячески увиливает от свидания, хотя женщина ежедневно, прибегая к различным уловкам, намекает ему, что необходимо встретиться.

Вот и в этот четверг, в начале июля, она за кофе в офисе успевает сунуть записку: "Завтра в ГУМе, в 12 часов у фонтана".

Дурной сон. Шутка. Раздольский знает, что завтра Аджиев встречает в это время банкира из Австрии в аэропорту. Сколько у них будет времени? Ведь Аджиев может захотеть пообедать в ресторане вместе с женой. И как она приедет на это безумное торжище? Одна? С охранником? Ефрем Борисович сто лет не был в ГУМе. От прошлых времен у него осталось ощущение бесконечной колышущейся толпы потных лиц, мешков и огромных сумок. Он приедет, больше отказывать Елене нельзя. Вот сейчас она снова войдет в комнату, Раздольский слышит ее шаги около двери. Елена заглядывает к нему, и Ефрем Борисович молча кивает: да.

...Они выезжают с Федором в одиннадцать за букетом. Гостю из Австрии надо доставить в номер гостиницы роскошный, изысканный букет цветов. Елена заказала его накануне. Им надо только заехать за ним. Федор неожиданно для себя нервничает. Ему кажется, что женщина задумала что-то еще, что она обязательно втянет его в какую-нибудь двусмысленную ситуацию.

Букет взят на Новом Арбате. И Елена впархивает в салон, провожаемая восхищенными взглядами прохожих. Федор следил за ней, пока она шла от дверей магазина к машине: редкая экзотическая бабочка, которую неизвестно какими ветрами занесло в их унылые широты. Вот теперь он понимает, что ей действительно нельзя ходить одной. Платье, туфли, украшения, сумочка - у нее все другое, словно взятое из другого мира. Среди потока прохожих, одетых в китайско-турецкое барахло, она - частичка совсем иной жизни.

– Федор, - говорит она, когда они трогаются с места, - где бы поставить машину поближе к ГУМу? Мне надо туда за косметикой в ирландский шоп. Буквально на пять минут.

"Вот оно...
– думает Федор.
– Выходит, назначили свидание в ГУМе. Меня в машине оставит, а сама..."

– Машину поставим, - отвечает он.
– Но вас одну я не пущу. А случится что? Вон как на вас пялились на Арбате.

– Ничего не случится. Я прихватила старенький пиджачок. Буквально на пять минут, Федор.
– В голосе ее звучат заискивающие нотки, но изнутри прорывается злость.

– А если за ним следят?
– лепит наотмашь Артюхов.
– Он ведь лох, дальше собственного носа не видит. Все вляпаемся в историю.

Елена смотрит на Федора с ужасом.

– Значит, вы все знаете?
– лепечет она.

– Все не знаю, но догадываюсь, - отрицает он.
– Вместе пойдем. Я ваш разговор подслушивать не буду. Короче, сказал: вместе. Хоть по сторонам посмотрю.

– Федор, Федор...
– шепчет Елена с отчаянием. Но ему ее не жаль. Он думает, какую туфту следует гнать Аджиеву, если их засекут.

Они ставят машину у гостиницы "Москва" и идут через многолюдную площадь к переходу у метро "Площадь Революции".

– Слушайте, - зло шепчет Федор.
– Я даю вам десять минут. Десять. Смотрите на часы, пока будете говорить. Я предупредил. Иначе все выложу хозяину. Мне моя голова еще нужна. Обратно уходите той же дорогой. Сразу к машине. Ясно? Есть я рядом или нет меня - идете прямо к машине. Ни шага в сторону. Это - без юмора, Елена Сергеевна.

Она кивает, кутаясь в пиджачок, хотя на улице жарко.

У фонтана в небольшой толкотне Федор еще издали замечает высокую фигуру Раздольского в матерчатой шляпе и с какими-то газетами в руках.

"Замаскировался, едрена вошь", - злорадно хмыкает Федор. Елена подлетает к любовнику. Федор не видит ее лица, но по походке чувствует, как она счастлива.

Артюхов в некотором отдалении рассматривает витрины шопов, затем подходит к девушке, торгующей с лотка сладостями. Но глаза его лихорадочно обшаривают пространство вокруг парочки, выхватывая каждого из проходящих и стоящих там, где стоят, держась за руки, Елена Сергеевна и Раздольский. Они говорят не переставая, а Федор, как локатор, прощупывает пространство и людей, находящихся в нем.