Стоит ли пригласить её погулять после школы?

Не отпугнёт ли он этим девочку?

А что если она решит, что он лёгкая добыча и разочаруется?

Галя, сидящая совсем близко — в соседнем ряду, незаметно, как она думала, покосилась на Пашу, тёмно-зелёные глазки пробежались по классу, лишь чуть-чуть подольше задержавшись на нём. Опустив голову, мальчик сделал вид, что увлечён лежащим перед ним учебником, и вскоре девочка вновь посмотрела на него. Долго, пристально. И даже когда он поднял голову, встретившись с ней глазами, она не отвернулась.

Несколько секунд они играли в гляделки, потом губы Паши шевельнулись, неслышно произнеся:

— Привет.

И Галя улыбнулась. Сердце мальчика забилось сильнее, он увидел, как она протянула руку через ряд, положила на его парту белый клочок бумаги. Записка.

— Па-аш, — её тихий и ласковый голос заставил его замереть от счастья.

— Галя…

— Па-аша, — более низким тоном произнесла Галя.

Мальчик удивился, улыбка поблекла на его лице. Что с её голосом?

— Паша! — и вовсе с хрипотцой позвала девочка, и его вдруг затрясло, заболтало.

Вскинувшись на старом диване, Паша повёл бессмысленным взглядом, по помещению — серые бетонные стены, заклеенные пожелтевшими постерами из журналов, вырезками из газет, какими-то распечатками. Он опять отрубился в подвале, в котором они в последнее время бухали. На улице стояла жара, от которой привычного качества самогон становился совершенно мерзейшим, дешёвенькие плавленые сырки таяли, и даже их привычные к алкоголю организмы развозило с рекордной быстротой. Здесь же царила относительная прохлада, можно было вволю играть в карты, ссориться, давать в зубы подельникам и даже орать песни, не боясь приезда полиции. Этот подвал они называли штабом.

Рядом сидела Маринка, по кличке Полторашка — одна из двух женщин, прибившихся к их загульной компании, видимо это она трясла его, чтобы разбудить.

— Лярва…

Паша с тоской вспомнил уже ускользающее из памяти лицо Гали Сениной, и такая разница была между зеленоглазой красоткой-одноклассницей и одутловатым лицом Маринки, что, не удержавшись, он пихнул её с кровати, со злой радостью услышал, как сильно она ударилась о пол, загремели пустые бутылки.

— Су-ука! — плачуще протянула Маринка, поднимаясь с пола. — Чего творишь?!

— Ты зачем меня разбудила? — зло рявкнул на неё Паша. — Вообще страх потеряла?! Я тебе сейчас…

— Там сирены, Паш, — заныла женщина, испуганно попятившись от приятеля. — Сирены воют.

— Менты?! — вскинулся он тут же.

Сморщился от головной боли — мешали вчера опять безбожно, а уж качество самогонки, которую пили последней и вовсе было на уровне плохого ацетона. По крайней мере привкус ацетона на языке до сих пор чувствовался. Может они и его тоже пили? Да нет, подохли бы всей кодлой.

— Не менты, другие сирены, — боязливо косясь на приятеля, Маринка опять присела на уголок дивана, беспокойно оглянулась на дверь. — Семён сказал, что это воздушная тревога и надо сидеть в подвале. Убежал домой за продуктами, обещал скоро вернуться.

— Продукты — это хорошо, я бы сейчас сожрал чего-нибудь, — поднявшись, Паша дотянулся до пачки, лежащей на столе, подцепив ногтями сигаретку, закурил.

Головная боль, его привычный спутник жизни, усилилась, в голове словно застучали молоточки, и Паша, не удержавшись, наклонился, потёр лицо ладонями.

— Опохмелишься, Паш? Семён пузырь самогона притащил, почти полный.

— Что-ж ты молчала… — Паша даже запнулся, пытаясь подобрать подходящий эпитет этой твари, а Маринка уже суетливо наливала мутно-белёсой жидкости, положила рядом со стаканом кусок хлеба, маленький кусочек карамельки, и он сменил гнев на милость: — …хорошая ты моя!

На распухшем лице женщины растянулась резиновая улыбка и Паша отвернулся. Ему не нравилась Маринка — её мерзкая физиономия с вечным пьяно-бестолковым выражением, вонь изо рта, два чёрных передних зуба и редкие грязные волосы, жирными блестящими сосульками свисающие с головы. Терпеть её он мог лишь хорошенько выпив, и вот чудо — женщина пусть и не превращалась в красавицу, а всё же становилась вполне даже ничего.

Впрочем, Светка — старшая подруга Марины, прибившаяся к их компании, была ещё страшнее, её Паша не мог на трезвую терпеть вообще. Зримое напоминание о том, куда они с друзьями катятся, во что наверняка превратятся уже скоро, о чём он, впрочем, старался не задумываться. Однажды Паша узнал, что Светка, алко-карга, выглядящая на семьдесят, всего на девять лет старше его самого. Это был первый и последний раз, когда он твёрдо, со стопроцентной уверенностью в своих силах бросил пить и продержался целых одиннадцать дней. Более столь длительных воздержаний в его жизни не случалось.