С л е д о в а т е л ь. Он, кстати сказать, неплохой парень. Можете мне поверить.

И р и н а П а в л о в н а. Эгоист! Упрямец! Даже в такую минуту он бросил меня одну. Ушел с этой распутной тварью!

Ф и р с о в. Мы оба в убытке! Оба пострадавшие! И я не оправдываю ее! Я ее обвиняю! Улизнула с каким-то фертом! В Гурзуф не поехала! Ведь я из кожи для нее лез!

И р и н а П а в л о в н а. Он должен был молиться на свою мать: я всем для него пожертвовала — красотой, молодостью… всем! Неблагодарный, жестокий сын! Жестокий, неблагодарный!

Ф и р с о в. Променяла! Она еще помянет худого мужа, когда натерпится с этим! Пом-мянет! Думает, я пропаду без нее? Не пропаду! Меня уважают… меня есть за что уважать. Вот эти руки — они из воздуха сливки выдоят! А он — тьфу! Что он умеет?

И р и н а П а в л о в н а. Я никогда, никогда не жила для себя. Это гнусно — жить для себя. Это бессмысленно! Валерик не оценил моей жертвы. Что ж, есть Виталий, за которого я буду бороться… Я помогу ему избавиться от пороков.

В а с и л и й. Насчет суда интересуюсь. Кто тут судья-то из вас? Ты, что ли?

Ф и р с о в. Не до суда мне. Огурцы вянут… (Собрав мешки, тащит к машине.)

В а с и л и й. Вы уж ведите к концу, коль затеяли эту волынку. Нам надо знать, как судьба решится в теперешнем случае.

И р и н а П а в л о в н а. Сейчас не время, Степан. Я, кажется, и сама выступаю свидетелем… по делу одного близкого… друга. Ведь так?

С л е д о в а т е л ь. Точно так. И вашему другу, по всей вероятности, маячит дальняя дорога, казенный дом.

Б а ш к и н. Уж я постараюсь.

В а с и л и й. Не время, значит. А когда займетесь? Не век же болтаться тут в неопределенности.

С л е д о в а т е л ь. А вы не болтайтесь. Занимайтесь своими делами.

В а с и л и й. Что получится, если каждый своими делами займется? Ничего путного не получится. (Рявкнул.) Да не мотайте мне жилы! Суд будет или нет?

С л е д о в а т е л ь. Суда не будет. Ввиду отсутствия преступления.

Внизу Е г о р и А н и с ь я.

Е г о р (анализируя партию). Ничья… ловко увернулся от мата. (Взросло и деловито.) Ладно, мам, собирай меня в дорогу.

А н и с ь я (испуганно). Куда ты, Егорушка?

Е г о р. Лечиться поеду. Мне в этой жизни не только руки, ноги тоже нужны… чтоб стоять на земле, как солдаты под Сталинградом. (Подъехал к подсолнуху, огладил его тонкую шершавую шейку.) А подсолнух пускай растет. Не прогляди мой подсолнух! Слышишь, мам!

А н и с ь я. Слышу, Егорушка, слышу…

З а н а в е с

1974

МАША КОРИКОВА учительница.

МАТВЕЙ охотник.

ЕФИМ (ШАМАН) брат его старший.

ГРИГОРИЙ САЛИНДЕР пастух.

АНФИСА его жена.

ПЕТР РОЧЕВ (ЗЫРЯН) бригадир.

МАТВЕЙ

ЕФИМ в старости.

КАТЕРИНА.

МУЖ.

ЯДНЕ.

ЖИТЕЛИ СТОЙБИЩА.

ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ. СЕВЕР ЗАПАДНОЙ СИБИРИ — В ВОСПОМИНАНИЯХ ДВУХ ПОЖИЛЫХ БРАТЬЕВ.

У костра д в а с т а р и к а. Один маленький, шустрый, на шапке — бубенчики. Другой крупный, медлительный, грустный. Оба по очереди курят одну трубку. Молчат… Задумчиво молчат и себя пережившие горы. Они все на свете видели. И боль и радость отражались в них эхом. А горы молчали. И старились. Иногда, точно скупые слезы, роняли они вниз камни. Камни, случалось, падали на чьи-то головы. А горы молча скорбели о тех, кого придавили обвалом. Но, может, и ни о ком… просто так скорбели… философически.