Но тут под угрозой оказался репертуар – все самое лучшее было написано как раз не арийцами. Тогда в ход пошел официальный плагиат – излюбленным трюком в обход цензуры стали менять английские названия на немецкие. Tiger Rag становился Schwarze Panther, [16] а из еврейской песни Joseph! Joseph! получалась отличная композиция Sie will nicht Blumen und Schokoladen. [17]

Еще одним поводом прийти сегодня в этот клуб было выступление оркестра Тедди Штауфера. Лени о нем много слышала, он часто выступал в Потсдаме, где располагались студии UFA – город охотно распахнул свои танцзалы перед свингом, по праву считаясь еще одним рассадником этого зла. Но с музыкой оркестра она была знакома только по записям, звучащим на радио.

У входа, над толпой, висела огромная афиша: Taddy Staufer und seine Original Taddies – с нарисованным жизнерадостным саксофонистом.

– Странное название у его оркестра, – заметила Лени.

– Да они швейцарцы, родом из Берна. А там на гербе города как раз медведь. Вот и стали «настоящими медведями». Они тут еще с Олимпиады. Приехали на гастроли да все никак уехать не могут, чешут по стране, как дрессированные мишки. Имеют успех.

– Хороши на сцене?

– Не то слово. Работают в стиле Бенни Гудмана, а когда под рукой нет оригинала, хорошая копия тоже душу греет. Грампластинки с их записями, кстати, ценятся даже у самой передовой части свингующей молодежи. Конкурируют с самим идолом.

– А кто это?

– Британский трубач Нат Гонелла. Его джаз-банда называется Nat Gonella and his Georgians.

– А у него что, музыканты грузины? Или он сам оттуда?

– Да нет, просто был у него шлягер Georgia in my Mind, вот он два года назад, когда свой коллектив создавал, и решил – зачем добру пропадать, пусть успех и дальше кормит.

Наконец подъехали Макс с Георгом на своем грохочущем коне, и они все прошли внутрь, где Вальтер уже сумел занять столик.

Танцзал был огромный, вошли уже человек триста, а народ все тянулся. Столики стояли вдоль стен, освобождая большую площадку для танцев. На высокой сцене уже подготовили оркестровые пульты с нотами, а в глубине таинственно поблескивали барабаны в серебристую искорку.

Лени чувствовала себя не совсем уютно. Почти все вокруг – в основном, молодежь до двадцати пяти лет – выглядели весьма странным образом.

У многих парней были длинные волосы, у некоторых сантиметров тридцать, не меньше, они смазывали их бриллиантином, а может, и сахарным сиропом, зачесывая назад. Приветствовались длинные, почти до колен, широкие пиджаки и такие же широкие брюки.

Девушки, все как одна, были ярко накрашены, что нацистской моде явно противоречило: для губ они почему-то выбирали одинаковый оттенок – cyclamen lila, на глаза наносили густые тени, а вот для ногтей цвет, видимо, не имел такого серьезного значения, лишь бы был поярче. Многие курили, картинно держа в руках длинные мундштуки. Часть из них были одеты в платья из самых дорогих берлинских магазинов, другие, судя по всему, находили себе наряды на блошином рынке на Ноллендорфплац. Но все без исключения платья и юбки были коротко обрезаны, и большинство имело телесный цвет.

Эрик подготовился как следует, хотя и выглядел слегка по-другому: белые брюки, бабочка и френч в стиле репортера из США. На некоторых мужчинах Лени увидела приблизительно такую же одежду.

– Эрик, ты что, убил американского журналиста? – поинтересовался Макс. – И глазки у тебя что-то подозрительно бегают.

– Да для его глазок сегодня праздник, – Георг огляделся вокруг. – Боюсь, что для его тела это будет праздник труда.

– Вы ничего не понимаете, – улыбнулся Эрик, – так одеваются настоящие столичные дети свинга. У каждого города свои причуды на этот счет. В Гамбурге, например, носят темные пальто с белыми кашне и синие рубашки-поло с желтыми воротниками. В Ганновере, наоборот, – белые пыльники и широкополые шляпы. Пиджаки, как и везде, длинные, но двубортные, и лацканы широкие. Самые странные во Франкфурте, там вообще галифе с белыми свитерами, и обязательно почему-то должна быть цепочка от часов.

– Эрик, мы тебя, похоже, теряем, – серьезно сказал Георг.

Лени стало немного полегче – в зал вошла большая группа молодых офицеров люфтваффе в голубых мундирах.

– А вот и они, – улыбнулся Эрик, поймав ее взгляд. – В берлинском округе почти вся летная молодежь дядюшки Геринга прочно сидит на свинге.

– Swing high! – поприветствовал Лени с улыбкой один из них, проходя мимо.

– Swing low! – невозмутимо ответил ему Эрик.

Тут, наконец, вышел оркестр и начались танцы. То есть началась какая-то общая танцевальная оргия. При первых же звуках почти все повскакивали со своих мест, словно боясь не успеть оттанцевать все, что им сегодня полагалось. Похоже было на дикий фокстрот с большой долей импровизации, если можно было так назвать эти почти акробатические номера. Танцевали в основном парами, но иногда и встав в кружок, порой с одной партнершей было сразу двое. В самом центре друг с другом танцевала парочка парней, причем у каждого из них во рту было по две папиросы.