Обозначая отрыв, Хрусталёв выстрелил красной ракетой.

Сначала Андрей падал вниз ногами, но потом голова перетянула. Скорость увеличивалась с каждой секундой.

Ветер режет глаза… Натянул очки: теперь всё стало видно… Собачий холод… Глянул на секундомер — прошло уже двадцать семь секунд. В ушах появилась боль. «Надо уравновесить давление на барабанную перепонку!» Судорожно глотнул воздух через рот.

— Ого-го!!

Трудно дышать… Опять судорожный глоток…

Боль прошла. Перестал петь — боль опять возобновилась.

Откуда эта старая песня?.. В детстве слыхал: пели откатчицы.

Центр вращения пришёлся на парашют. Андрей, помимо своей воли, начинает вертеться штопором, перед глазами концентрическое месиво. Чтобы принять нормальное положение, он начинает регулировать полёт рукой и ногой: выбросил руку в сторону, и вращение остановилось. Ветер работает, как тормоз. Глянул на секундомер: минута тридцать семь секунд… Пора следить за землёй!

Воздух дерёт горло, как спирт.

Проскочил сырую мглу облаков — облака быстро взметнулись вверх — и взялся за кольцо. Хочется вырвать!.. Так и тянет отбросить руку в сторону. «Взять нервы!»

Опять больно ушам.

Земля надвигается с чудовищной скоростью. Окраска предметов проясняется и густеет… Пора!.. Он дёрнул за кольцо: шёлк мгновенно пополз вверх белым столбом… Удар… Потемнело в глазах, и солнце показалось ему зелёным. Заплавали туманные точки и круги. Андрей поднял голову вверх, осмотрел купол — он был цел. От сильного рывка с левой ноги соскочил валенок и, кувыркаясь, быстро полетел на землю.

Его несло на железную дорогу. Поезд!.. Машинист тревожно выглядывал в окошко и безостановочно давал гудки. Андрей потянул руками левую группу строп и, придав парашюту косое положение, скользнул в сторону от насыпи. Парашют перевалился через телеграфную проволоку, и Андрей повис в метре от земли. Ветер надувал расправленный парашют, как парус, и Андрея медленно подтягивало вверх, к проволоке. Какое глупое положение!.. Поезд проходил мимо, из окон с любопытством глазели пассажиры. Как, однако, тепло на земле!

Через переезд проскочил автомобиль, мчались встревоженные члены комиссии.

Андрея спустили на землю. Липман сразу схватился за пульс.

— Ну и нервочки!.. Сто четыре!

Все наперебой поздравляли Клинкова.

— Висеть на проволоке — это не значит ещё приземлиться.

— Отколол номер!

Андрей молча складывал парашют: разговаривать ему не хотелось.

Тут же на старте сверили секундомеры. Чикладзе побежал с докладом к командиру части.

Маруся стояла невдалеке и ожидала, когда Андрей освободится. Он издали показал ей записку и погрозил кулаком. Она виновато отвернулась.

В полдень телеграф передавал в Москву сообщение о новом мировом рекорде комсомольца Клинкова.

Отряд, как вышедший на первое место в округе, вызывался в Москву для участия в майских торжествах. Все готовились к перелёту с охотой.

Гаврик по-прежнему мучился со своей бородой: каждый день по утрам он с отвращением разглядывал её в зеркало, борода росла жидкая, кустиками и рыжая, как табак.

Накануне отлёта в парикмахерской было людно. Старый мастер, обвязывая салфеткой горло Евсеньева, опытным глазом профессионала сразу определил его семейное положение.

— Вы женаты, — заявил он с мрачной уверенностью.

— Женат, а почему вы узнали?

— Шея давно не брита. Мелкая дисциплина падает… Холостяк никогда до этого не допустит.

— Э, не всегда, — засмеялся Евсеньев, указывая на Гаврика, — вот вам, пожалуйста!

— Неужели холостяк?

— Типичный. Но бриться ему нельзя.

— В приказном порядке носит. Командир части приказал.

— Хватит, — огрызнулся Гаврик, — и без вас тошно…

Мастер с ожесточением намыливал шею Евсеньева. Андрей, жалея Гаврика, отвёл разговор в сторону.

— Интересно, какое пространство волос вы выбрили за всю жизнь?

В авиагородке знали страсть парикмахера к арифметическим обобщениям.

— Пространство?.. Если сложить вместе все выбритые мною бороды, шеи и головы, то в сумме может получиться площадка, на которую свободно может сесть самолёт с небольшим посадочным пробегом, например типа «ньюпор» или «У-2».

— Гляди-ка, как разбирается!

— Следующий!

Не успел мастер намылить Андрею подбородок, как Алексеенко, просматривавший газеты, привскочил со стула: