Автобус вылетел за ворота авиагородка: на винтовке часового резко сверкнуло солнце. Мысли Андрея вились вокруг обыкновенных вещёй.

Через полчаса уже стояли у самолёта. Липман помогал Андрею надевать парашют. В кабине устанавливали барографы, на старт понесли теодолиты и бинокли. Комиссия сверяла часы. Савчук внимательно осматривал самолёт. Андрей застегивал последнюю пряжку кислородного прибора: пока они достигнут нужной высоты, необходимо сохранить свои силы свежими. От этого маленького баллона, в сущности, зависит его жизнь. Жизнь?.. А что такое жизнь?.. Вот уж никогда не думал! Это — движение рукой, вбирание в грудь воздуха, улыбка… Улыбка?.. Будем же, чёрт возьми, улыбаться.

Он готов. Хрусталёв ждет. Полезли в кабины. Андрей с трудом выбрал положение: тесно, даже шевельнуться невозможно.

— Устроился!

Самолёт порулил на старт. Савчук сопровождал машину за крыло и всю дорогу оглядывался на Андрея.

Взлёт проходит торжественней обычного: старт даёт командир истребительной эскадрильи. Самолёт тронулся с места. Андрей сидел лицом к хвосту и хорошо видел на старте комиссию у приборов: они приветственно махали руками. Один Попов стоял уныло, держась рукой за щеку: у него второй день болели зубы. А кто это там бежит у ангаров?.. Маруся! Опоздала. Торопится!

Андрей смотрит на хвостовое оперение, оно легко шевелится, как у рыбы. За бортом знакомый пейзаж: аэродром, комендантское здание, на балконе кто-то с биноклем. Наверно, командир части… Полустанок. От него во все стороны густые росчерки путей. А вон стоят длинным рядом тракторы — машинно-тракторная станция. Андрей рассматривает землю, словно видит её впервые. Солнце бьёт в нижнюю плоскость, лак сияет, вторично отражаясь в верхнем крыле, — со всех сторон сыплется свет, он режет Андрею глаза. Глаза устали от света. Он смотрит в кабину: фанерный борт захватан грязными руками. Шляпки гвоздиков сияют. Обыкновенные гвозди, обыкновенная фанера, но каждому гвоздику своя судьба: один летает, один держит забор в колхозе, а третий — картину в гостиной. В общей сложности они работают на одно… Он обернулся, чтобы посмотреть на альтиметр: набрали уже две тысячи.

Ещё круг…

Люди на земле кажутся точками. Прошли редкие кучевые облака. На всякий случай он запоминает, что высота облаков — три тысячи.

Машина лезет выше.

Четыре…

Четыре с половиной… Дышать становится трудней. Андрей надел кислородную маску. Теперь самолёт набирал высоту с меньшим углом. Время тянулось медленно: прошло уже больше часа, как они оставили землю. Тлело скрытое желание, чтобы набор высоты продолжался подольше. Неужели он сдрейфил?.. Андрей хмурится и берёт нервы в кулак. Это выражение он придумал сам: как только возникало сомнение, он говорил себе — «взять нервы в кулак!» Это мысленное внушение действовало, как боевое приказание. Он ещё ни разу не отступил перед ним. Как близко, совсем по-домашнему, выглядит ободранная краска на фюзеляже!.. Это Попов нечаянно зацепил диском. Андрей помнит: десять, нет, тринадцать дней назад. Почему он с такой точностью старается установить этот никому не нужный срок?.. Не потому ли, чтобы отвлечь внимание от прыжка?..

Он вспоминает, как во время гражданской войны и артиллерийских обстрелов, мальчиком, он забирался в собачью будку. Это был не страх, нет, он просто хотел вызвать восприятие обыкновения — этот уголок никогда не нарушался событиями извне. Туда он прятался от всего. Однако чертовский мороз! Хорошо, что дышать легко. Липман велел петь. Какую же песню выбрать?

Андрей посмотрел за борт: в голубой солнечной яме ворошились редкой, снежно-кипенной, лебединой белизны облака. Солнце освещало их в упор. Представление о белизне облаков с земли условное: солнечный свет проходит через их толщу. Настоящее представление об ослепительной чистоте белого имеют лишь лётчики да птицы.

Стрелка альтиметра подбирается к шестой тысяче.

Как здорово тогда на испытании парашюта гробанулся «Иван Иваныч»!.. Песок на десять метров разлетелся… А если человек?.. Блин!.. Взять нервы в кулак! Есть, взять нервы!.. Интересно, куда это Маруся ходила утром?.. Ага, вспомнил, в магазин! Накануне продавец говорил ей, что теннисные туфли начнут продавать в выходной день, и чтоб их не расхватали, надо прийти с утра. Купила или нет?

Никакой разницы: что пять, что шесть с половиной. Земля нежней, она будто опутана несколькими слоями голубой солнечной паутины. На горизонте тускло блестит далекое море. Людей на земле уже не видно. Крыши ангаров тонут в голубом дыме. Он полетит в этот дым. Вниз. На старте члены комиссии. Они по очереди следят за самолётом в бинокли. У Савчука бинокля нет. Он смотрит, прикрыв глаза от солнца ладонью. А чтоб не болела шея, лёг, наверно, на спину.

Солнце горит на хвосте, тень крыла медленно вползает на руль поворотов — последний круг. Стрелка альтиметра уже больше не двигается: семь тысяч… Самолёт качнулся с крыла на крыло. Пора! Ой, как отсидел левую ногу… Пузырьки… Такое впечатление, будто она наполнена нарзаном. Андрей стал готовиться к прыжку: отвернув редуктор кислородного прибора, снял маску. Сердце застучало сильней, но он спокоен. «Взять нервы в кулак!..» Борясь со встречными потоками ветра, он встал на сиденье и перебросил левую ногу через борт. Хрусталёв смотрит в зеркало. Выражения лица не видно. Не забыть бы песню! В меховых рукавицах неудобно, Андрей снял их и полез в карман за шерстяными перчатками, торопился и забыл надеть их под меховые. Вместе с перчатками вынул из кармана записку. Он же не клал в карман записок. Марусин почерк.

«Тело доставить в авиагородок…»

«Чье тело?.. Моё?.. Глупая, глупая!» Он улыбнулся, сунул руку в перчатку, лег на борт кабины животом и стал сползать вниз. Очки запотели: он ничего не видит. Снять очки невозможно, руки заняты, он держится ими за борт. Решил покинуть самолёт вслепую, а на пути к земле протереть очки… Андрей медленно разжал пальцы…

Что такое?.. Он не падает!.. Быстро поднял очки: запасной передний парашют остался в кабине, а он, по другую сторону борта, повис у холодного кузова машины. Сильная струя воздуха тянет тело под стабилизатор. Руки каменеют от холода. Андрей попытался ухватиться за борт кабины и подтянуться, чтобы освободить парашют. Он упёрся обеими руками в фюзеляж и что было силы стал отталкиваться от самолёта. Рванувшись вниз, он одновременно нажал на левой руке кнопку секундомера.