Антроп, с трудом подняв голову, смотрел на эти лучи, а потом сказал:

— Ишь на небе-то знамение появилось.

— Нет, дед, это не знамение — это прожектор, фонарь такой, — ответил Ясы-Басы.

Но Антроп, должно быть, не слышал его.

— Так. Да… Вот в те поры, как в Севастополе война была, тоже вот знамение на небе было: три столба и три метлы проявлялись. Как ночь, так и проявлялись. А народ тогда все гадал: к чему это? А оно вышло к войне: кроволитье, не дай бог какой, было тогда!

— Ну, теперь вот без знамения кровь-то льют не хуже, чем в Севастополе.

— Так, так, — соглашался Антроп, не слушая Ясы-Басы. — Без знамения нельзя. Сила же господня. Ох, трудно убить человека. Собаку убить трудно, а человека в мильен раз труднее.

— Эх, как ты, Антроп, рассуждаешь. Теперь человечья жизнь дешевле собачьей стала, — откликнулся в темноте женский голос. — Слышь, как стреляют? Что ж, это в собак, что ли?

— Да вот и я про то говорю: трудно убить человека. Перед господом ответ давать будешь, — тянул Антроп. — Плачет господь-то, глядя теперь на людей.

— Это оно, конечно, — сказал Ясы-Басы, — сердитыми глазами смотрит теперь на нас.

Опять смолкли; стали слушать. Перестрелка в городе порой затихала. А ветер все гудел в ветвях — уныло так.

Где-то визжали на проржавленных петлях двери, и во двор выходили люди, невидимые в темноте, так только чернеющие. Подолгу стояли молча, слушали, вздыхали, опять уходили и снова возвращались. Иногда говорили вполголоса, собирались кучками, вздыхали вместе. Все сговаривались, как лучше пережить эти тяжкие дни, печалились, что во дворе очень много женщин и мало мужчин: охранять некому.

Когда Василий вернулся в комнату, Иван уже спал, а мать сидела у стола перед прикрученной лампой, подперев рукой сморщенную щеку. Иван тихонько храпел. Должно быть, он сильно утомился за день.

— Стреляют еще? — тихонько спросила мать.

— Стреляют.

Василий, быстро раздевшись, лег в постель, но заснуть не мог. Прошедший день давил его кошмаром. Душа была полна какими-то обрывками чувств и образов. И начищенные сапоги убитого офицера, и колючий вопрос: «Что делать?», и Акимкина мать, плачущая. Мелькнет и пропадет. Как хочется не думать ни о чем… Мать повздыхала, походила по полутемным комнатам и долго-долго стояла перед иконами, шептала молитвы, как заклинания, потом легла.

Василий заснул только под утро, и ненадолго. Около завозился Иван и разбудил его. В комнате уж брезжил мутный свет. Иван — всклокоченный и хмурый — сидел на краю кровати и натягивал сапоги.

— Уходишь? — шепотом спросил его Василий.

— Ухожу.

— Знамо, уходит, — вдруг сердито отозвалась из соседней комнаты мать. — Как же может без него такое дело обойтись?

И замолчала, глубоко и сердито вздохнула. Она не спала всю ночь, все ждала этого страшного момента.

Иван заторопился. Оделся как-то очень быстро.

— Ну, мать, прощай. Ты не сердись… Напрасно только волнуешься и ворчишь напрасно.

И, плотно нахлобучив шапку, пошел к двери. Мать не поднялась с постели и не пошла его проводить.

— Постой, я тебя провожу, — сказал Василий.

— Ты еще куда? — забеспокоилась мать.

— Я сейчас. Не уйду я. Только провожу.

Братья вышли. Калитка была заперта. Около нее сидел все тот же Ясы-Басы, хмурый и дремлющий, с утомленными ленивыми глазами. Он дежурил.

— Уходите? — спросил он.

— Да. Прощайте, Кузьма Василич, — спокойно сказал Иван и, улыбнувшись, добавил: — Не поминайте лихом, ежели что…

— Эх, — вздохнул Ясы-Басы, но больше не сказал ни слова и пропустил братьев на улицу.

Было пусто и тихо. Выстрелы слышались редко. Один — другой. Промежуток. Потом еще выстрелы. Еще.

Бойцы перед утром утомились, стреляли нехотя, лениво.

Братья молча прошли до Большой Пресни. С прудов поднимался седой туман и седыми клочьями лез в улицы, цепляясь за заборы, за небо, за стены. От заставы парами и по трое шли в город рабочие с винтовками на плечах и патронными сумками у пояса. Василий, прохваченный туманом, продрог и остановился.

— Ну, я дальше не пойду.

— Конечно, не ходи. Прощай, — сказал Иван, подавая брату руку.

Он был спокоен.

Василию вдруг захотелось обнять брата, поцеловать на прощание, но он испугался своей нежности и просто пожал протянутую руку.

— Прощай… А скажи… ты не сомневаешься?

— В чем?

— А в том, что ты… прав?

Иван усмехнулся, махнул рукой.

— Ты опять за старое? Брось. — И, надевая перчатку, он повернулся и быстро пошел вниз, туда — в город.