Василий смутно, как полузабытый сон, помнит эти дни.

Убитых тащили волоком по камням вниз по Глубокому переулку и бросали под кручу в реку, в прорубь. А мать-то тогда как плакала. Ругала отца, зачем полез в эту кашу. И дети печалились. Потом сознали сами, стали социалистами, гордились стариком.

— Погиб как герой…

Эсером был отец-то. Суровый был. Иван — брат — в него. Тоже суровый.

А вот Коротин стал большевиком. Главный у них…

Ушло детство. Вместо него — партийность. Чижей-то вместе под Кунцевом ловили, дрались с шелепихинскими ребятишками… Тоже вместе. Все, все ушло. В бою Петр, в бою Иван, в бою этот несуразный Акимка.

Пятый год. А где ему сравняться с нашими днями? Вот бы теперь посмотрел отец, какая заварилась склока.

Иногда стреляли на Пресне, совсем близко. Слышно, как в темноте тревожно спрашивают:

— Уж не до нас ли добираются?

Подолгу стояли молча, прислушиваясь.

— У… у… батюшки, — слышался откуда-то заглушенный плач. — О-х, родимые… о-о-о…

— Что это? Плачут, что ли? — спросил кто-то в темноте.

— Варвара плачет, — со вздохом ответил женский голос. — По Акимке.

Молча, тихо, толпой все подошли к завешенному окну Варвариной квартиры и долго смотрели, как на занавеске металась темная человеческая тень, и слушали горький, полный безнадежной тоски, плач:

— Ой, родимые! Ой, господи, о-ох!..

— Пойти бы к ней, утешить. Может, зря убивается. Еще ведь ничего не известно, — тихонько и раздумчиво говорили женщины. А потом, посоветовавшись, пошли к Варваре и что-то долго говорили с ней.

— Бу-бу-бу… — слышно было под окном, как они бубнили там.

А Василий все бродил молча вдоль стен и не мог найти себе места. Приходила во двор мать, отыскивала его и тихонько, чтобы другие не слыхали, говорила:

— А Ваньки-то нет ведь. Пропадет пропадом теперь.

Василий ничего не ответил ей: сам сильно беспокоился.

Вместе с другими женщинами Пелагея (так звали Васильеву мать) тоже ходила к Варваре, и Василий слышал, как она, выйдя опять во двор, громко и с обычной грубостью сказала:

— Вот они, социалисты-то. Царя свергли, а сами престол-то не поделили. Дерутся, подлецы, а за ними и мальчишки лезут. Вот! У матери сына единственного и то отняли.

— А у вас-то оба дома? — спросил из тьмы кто-то.

— А хоть бы оба провалились, не пожалею, — с сердцем ответила Пелагея. — Я бы всех социалистов на осину. Мало их, подлецов, в Пятом году били, мало постреляли? Еще захотели?..

— Теперь уж сами дерутся. И семеновцев не надо.

— Не социалисты же дерутся, а народ с буржуями, — сердито сказал кто-то из темноты. — Надо же когда-нибудь начинать настоящую борьбу.

Присмотрелись. В темноте разобрали, что говорит бывший конторщик Синькин — пьяница и вор, за которым прежде следила полиция.

— А вы сами-то что же не пошли туда? — запальчиво спросила Пелагея. — Вам давно надо там быть. Вам самое бы место там.

Синькин смутился.

— Я что ж, я человек пожилой. Я боролся в свое время.

— Да, да, это мы знаем, как вы боролись, — едко ответила Петряиха. — Знаем.

В толпе засмеялись.

— А ну, что там! — загудел Ясы-Басы, стараясь предупредить ссору, готовую уже вспыхнуть. — Буржуи, пролетарии, социалисты… Зря все это. Все люди, все человеки. Никто ж не знает, где правда.

Но ссора была бы: Петряиха ворчала сердито и вызывающе. Вдруг кто-то громко застучал в ворота.

— А-а… — крикнул женский голос. Женщины заметались, побежали к дверям, собираясь спрятаться.

— Кто там? — спросил, подойдя к воротам, Ясы-Басы.

И по его голосу было слышно, что он волнуется.

— Это я, Иван Петряев, — ответил голос за воротами.

— А-а, Ванюша, — обрадовался Ясы-Басы. — Где ты пропадал?

И пока отпирали ворота, опять все сошлись и все пытались расспросить Ивана, что делается в городе. А тот был странно неразговорчив и отвечал коротко, будто нехотя.

— Стреляют. Много убитых. Из домов там все бегут.

Прибежала на шум Варвара, раздетая, только закутанная в платок, спросила, не видел ли Иван Акимки.

— Нет, не видел.

— А убитых много?

— Много. — Иван отвечал отрывисто, сухим голосом, холодно. — Много убитых. С обеих сторон много…

И ушел, громко стуча сапогами, провожаемый воркотней матери. Слышно было, как заскрипела на старых, ржавых петлях дверь петряевской квартиры и хлопнула.

— Много убитых… Вот оно, дело-то какое, — со вздохом сказал кто-то.