— А если мы уже расстреляли вашего доктора? Или живьем закопали?…

— Этого быть не может!..

— Ну, а если… Тогда что?

— Тогда я окончательно перестану вас понимать. Сатунин засмеялся:

— Слава богу, не все еще потеряно! — И вдруг, построжев, сухо сказал: — Можете забирать своего доктора. Не велика потеря.

— Когда это можно сделать? — серьезно держался и Степан Гуркин.

— Да хоть сегодня.

Стоявший рядом корнет Лебедев напомнил:

— Но доктор Донец сейчас там… — И неопределенно махнул рукой.

— Знаю, что там, — сказал Сатунин. Степан Иванович вопросительно посмотрел на него:

— Где там?

— Зря беспокоитесь, цел будет ваш доктор… если, конечно, сам не окочурится от страха. Хотите убедиться? Прошу вас… поедемте.

И минут через пять они уже ехали но главной улице села, безлюдной и тихой в этот полуденный час.

— Поверьте, — все с той же миролюбиво-обезоруживающей улыбкой говорил Сатунин ехавшему рядом, стремя в стремя, Степану Гуркину, — никуда нам не уйти друг от друга. Никуда! И это не простое стечение обстоятельств, а логика событий. Смысл борьбы, Степан Иванович, если хотите. Поэтому смею надеяться, что скоро, очень скоро Каракорум изменит свое отношение ко мне.

Степан Гуркин разговора на эту тему не поддержал.

— Куда мы едем?

— Скоро увидите, — Сатунину, должно быть, доставляло удовольствие держать его в неведении. — Надеюсь, нервы у вас крепкие? В отличие от вашего доктора…

— Нервы у меня крепкие. Что вы хотите этим сказать? Сатунин ответил не сразу.

— Зрелище будет не из приятных. А что делать? Война приятным зрелищем никогда не была. И нравы в ней всегда победители. Победителей, как известно, не судят. А вот побежденных…

Деревня осталась позади. И некоторое время они ехали высоким обрывистым берегом, потом резко повернули, как бы окунувшись в прохладу узкого каменистого распадка, и вскоре опять выехали к реке, на ровную небольшую поляну, залитую солнцем. Но еще до того, как они выехали сюда, на эту поляну, окруженную горами и лесом, до слуха явственно донеслись глухие твердые звуки, словно чем-то тяжелым долбили каменистую землю… Оказалось, что так и было: несколько человек, орудуя заступами, копали неширокую продолговатую яму… Тут же стояло несколько солдат и казаков, мирно беседующих и дымивших самокрутками. Увидев Сатунина, от этой группы отделился дюжий, плечистый унтер-офицер и торопливо пошел навстречу. Землекопы остановились, перестав работать, смотрели на подъехавшего атамана с каким-то напряженным ожиданием.

Картина и в самом деле могла показаться мирной — так тихо и солнечно было вокруг и таким покоем, такой нерушимостью веяло от близких гор… Однако стоило подъехать ближе — и картина предстала совсем иной: и мужики с заступами в руках, одетые кто во что, босые, простоволосые, уже не производили впечатления обычных землекопов, а выглядели — как и было на самом деле — людьми подневольными, обреченными, и яма, выкопанная ими, была не простой ямой…

Сатунин, поравнявшись с унтер-офицером, спросил:

— Ну, что тут, Найденов… все в порядке?

— Так точно, господин атаман! Яма почти готова.

— Сколько человек работает?

— Девять человек. Десятый был доктор. Но с ним сделалось плохо, пришлось отвести его под кусточки…

— Как плохо? Что вы тут натворили? — притворно возмутился Сатунин. — Я же вас предупреждал. Или не поняли?

— Никак нет, все поняли. Но он хлипкий больно, доктор-то, непригодный к такому делу… — оправдывался Найденов. — Дали ему в руки заступ, велели копать… ну, для порядка малость припугнули его: копай, копай, мол, для себя стараешься… Он и сморился.

— Ладно, — махнул рукой Сатунин. — Продолжайте. Чего они встали? — кивнул на землекопов. Найденов кинулся туда, закричал:

— А ну копать… копайте, псы шелудивые! Я за вас буду работать? Не мне там лежать…

Всадники спешились.

— А что я вам говорил? — повернулся к Степану Гуркину Сатунин. — Размазня ваш доктор. И умереть-то как следует не умеет.

— Этому никто не обучен.

— Но это должно быть в крови человека.

— Что делать, штабс-капитан, если мы не только умереть, но и жить как следует не научились…

Сатунин хмыкнул и, ничего больше не сказав, пошел но жестко шуршащей траве через поляну — туда, где работали землекопы… Степан Иванович постоял, наблюдая издали. «Неужто неясно… одной ниточкой мы связаны». Глухо стучали заступы. Комья красноватой глины летели снизу, из глубины ямы, стоявшие наверху подхватывали ее и отодвигали, отбрасывали подальше, чтобы она не сыпалась обратно… Лица землекопов казались похожими, были они одинаково землисто-серыми и безразличными, словно близкая смерть уже наложила на них свой отпечаток. Но, подойдя ближе, Степан Иванович увидел, что землекопы разные и вовсе друг на друга непохожие… Они работали размеренно и не спеша, словно оттягивая время, отпущенное им на эту работу, и по их землисто-серым и как бы уже лишенным какого бы то ни было выражения лицам стекал пот, оставляя на щеках и подбородках грязные следы. Они работали молча, не глядя друг на друга, и в этом тягостном и напряженном, точно сговор, молчанье было что-то угрожающее и непонятное. Степану Ивановичу стало не по себе. Он чуть отступил, готовый повернуться и уйти, чтобы не видеть ничего этого, и повернулся уже, сделал несколько шагов, как вдруг чей-то негромкий и даже слабый голос остановил его: