Рядом с Огороди и новым чиркнула пуля, взбив на дороге фонтанчики пыли, он перепрыгнул через эти «фонтанчики», хотя и не было уже такой надобности, рванулся вправо, к стене дома, из-за которого, как ему показалось, бил пулемет. Но нет, стреляли из низкого, под соломой, пригончика. Пули вжикали, как шмели, одна ударила в угол дома и, отрикошетив, упала к его ногам… Огородников, пригнувшись, в два прыжка пересек ограду. Пулемет хлестанул теперь не поперек, а вдоль улицы, и двое бойцов, бежавших рядом, рухнули на дорогу, как подрубленные. Огородников, держа наготове гранату, шаг за шагом приближался к пригону. Пулемет на время умолк, а потом с еще большей яростью зачастил, ударил по дороге. «Сейчас я тебе заткну глотку», — подумал, а может, и вслух сказал Огородников и, выдернув чеку, швырнул гранату в темневшее за жердяными воротами узкое отверстие. И упал вниз лицом на кучу навоза. Рвануло так, что содрогнулась земля, чем-то тупым и тяжелым ударило по плечу. Огородников вскочил и увидел, что пригон разнесло. Шагнул по хрустнувшим обломкам жердин, споткнулся обо что-то мягкое — оказалось, овца, рядом еще одна, с разорванным животом… Он перешагнул через нее и чуть в стороне, за кучей обвалившейся соломы, увидел навзничь лежащего человека; одна рука его была сжата в кулак, другая тянулась и никак не могла дотянуться до пулемета — взрывной волной пулемет отбросило далеко. Огородников поднял его и осмотрел со всех сторон. Пулемет был цел. «Хорошая штука, — подумал Огородников. — Должно быть, тот самый «Шош», о котором говорили разведчики…»

Совсем уже развиднелось. Небо над горами порозовело. Стрельба прекратилась. И зыбкая, неустойчивая тишина воцарилась в деревне.

Пленных привели к волостному Совету. Построили. И Степан Огородников, шагая вдоль вялого и неровного строя, заглядывал в лица каракорумских гвардейцев, смиренно ждавших своей участи. «Туземный» дивизион состоял, однако, наполовину из русских. Пленные стояли понурившись, побито опустив головы, лишь некоторые, когда Огородников подходил, вызывающе и зло смотрели на него. Он обошел строй и остановился на правом фланге, увидев Кайгородова.

— Ну вот и встретились опять! — сказал Степан. — Неймется тебе, подъесаул, никак не можешь смириться с тем, что к старому нет и не будет возврата.

— Время покажет, — усмехнулся Кайгородов, и две косые складки на его щеках, от раскрыльев носа к подбородку, как два сабельных шрама, густо побагровели. — Время все поставит на свои места… Все и всех.

— Поставит, — кивнул Огородников. — Только вот люди, которых ты погубил, господин подъесаул, уже никогда не встанут. Так что придется тебе отвечать по всей строгости революционного закона.

— Революция — это беззаконие. Как же вы собираетесь нас судить?

— Можешь не сомневаться, получишь по справедливости.

— Я маленькая сошка и выполняю свой долг, как совесть подсказывает…

— Всякая сошка свою борозду прокладывает. А насчет твоего долга — разберемся. Посмотрим, кому и сколько ты задолжал…

На другой день после мыютинских событий состоялся разговор по прямому проводу между заместителем председателя Барнаульского губсовета Казаковым и председателем Каракорум-Алтайской управы Гуркиным.

— Что у вас происходит? — спросил Казаков. — Чем вызваны эксцессы на Алтае?

— Отряды Бийского совдепа продолжают бесчинствовать, — ответил Гуркин. — Везде, куда они приходят, начинаются насилия и грабежи.

— Какие грабежи? — усомнился Казаков. — Кстати, Шатилов, бывший министр Временного сибирского правительства и нынешний член вашей управы, где сейчас находится? Есть сведения, что он в Улале.

— Это неверные сведения. Нет Шатилова в Улале.

— А господин Анучин, вдохновитель и организатор Каракорума, не там ли сейчас?

— Анучина тоже нет.

— Понятно. Неделю назад в Березовке и Шубинке в результате спровоцированного конфликта было убито несколько красногвардейцев…

— Двое было убито, — уточнил Гуркин. — И трое взято в плен. Только по счастливой случайности с нашей стороны жертв не было.

— Поздравляю. А что произошло в Мыюте? Нам стало известно, что жертвы там были с обеих сторон.

— Да. Кажется, были.

— А не кажется вам, что это слишком далеко зашло?

— Мы не раз предупреждали Бийский совдеп, требовали не посылать в пределы округа свои летучие отряды, но к нашим требованиям Бийск не прислушивался.

— Сколько ваших людей участвовало в этой операции?

— Около ста человек.

— У нас есть сведения, что больше трехсот.

— Нет, около ста человек. Может, туда пришли еще какие-то люди… Не знаю.

— А как они вооружены, ваши гвардейцы? Нам известно, что, кроме винтовок, есть у вас пулеметы и даже артиллерия.

— Артиллерия — что это такое? Нет у нас никакой артиллерии. Гвардейцы вооружены винтовками, дробовиками, вилами…

— Понятно. А против кого они воюют, ваши гвардейцы? И в чьих интересах, кому это выгодно — разжигать вражду, сеять рознь, между русским и инородческим населением? Разве у них не один общий враг — недобитая контра, буржуазия?

— Наши отряды состоят из беднейшего населения.

— Вот это и обидно, — сказал Казаков. — Политический авантюризм тем и опасен, что вводит людей в заблуждение.

— Какие меры будут приняты? — спросил Гуркин.

— Самые решительные. Сегодня в Мыюту выезжает следственная комиссия. Есть еще вопросы?

— Пусть Бийск не вмешивается в дела округа. И не вторгается в его пределы…

— А как же защищать Советскую власть в Горном Алтае от контрреволюции?

— Каракорум-Алтайская управа не отделяет себя от Советской власти.