Огородников присел рядом на голбчик и протянул спички. Митяй прикурил, почмокал губами и жадно, с удовольствием затянулся. Чуть погодя спросил озабоченно:

— Што, командир, на Шебалино завтра?

— Откуда такие сведения?

— Сорока на хвосте принесла. А ежели раскинуть мозгами, другого пути у нас и нету…

— Как это нет?

— Дак сидеть в Шубинке нет резону, — рассудил Митяй, — каракорумцы сюда боле не сунутся. А там им раздолье…

Это в Шебалино-то раздолье? — не согласился Чеботарев, все еще держа в руках берданку. — Там же Плетнев со своим отрядом.

— Дак они и не пойдут на Шебалино, а в Мыюте останутся, — не сдавался Митяй. — А Мыюта, сказывают, раскололась пополам — хошь ты ее вправо поверни, а хошь влево…

— Зачем же нам тогда идти на Шебалино, если так? И как мы пройдем, минуя Мыюту?

— А затем, дурья твоя башка, штоб выйти не прямиком, а обходным маневром… Правильно я кумекаю, командир? — повернулся к Огородникову, изложив свой стратегический план. Огородников улыбнулся и встал:

— Поживем — увидим. А теперь спать, спать, товарищи. А то я гляжу — никакого порядка.

Рано утром, едва забрезжил рассвет, вернулись из Улалы парламентеры. По одному их виду можно было понять, что из переговоров ничего не вышло. Каракорумцы не стали разговаривать, а предъявили ультиматум: если совдеповские отряды не уйдут с территории округа, против них поднимется весь алтайский народ. Парламентеры попытались возразить: дескать, весь-то народ нельзя восстановить против Советской власти. Но их грубо оборвали, сказав, что они являются не парламентерами, а совдеповскими агитаторами — и заперли в чулане с крохотным оконцем, выходившем в какой-то тесный и темный двор.

Парламентеры потребовали встречи с Гуркиным. Пришел подполковник Катаев и вежливо объяснил, что Гуркина сейчас нет в Улале, он в отъезде. Тогда парламентеры потребовали, чтобы их немедленно освободили и дали возможность вернуться в Бийск. На что подполковник Катаев так же вежливо ответил: «Вот выясним, действительно ли вы те, за кого себя выдаете, тогда и освободим».

А ночью кто-то открыл чулан, и парламентеры под покровом темноты покинули Улалу…

Каракорум-Алтайская окружная управа обратилась в губсовет с заявлением: «Два дня назад, 7 мая, Бийским совдепом были командированы в Улалу в качестве парламентеров граждане Бушин и Прокаев, которые, явившись в управу, тотчас повели агитацию против выделения Горного Алтая в самостоятельный округ. Вообще Бийский совдеп, вопреки воле и решению съезда инородческих и крестьянских депутатов Горного Алтая, грубо попирает принципы Октябрьской революции, признавшей самоопределение народов не на словах, а на деле. Доводя это до вашего сведения, просим указать Бийскому совдепу на недопустимость подобных действий и предложить ему впредь не вмешиваться в дела округа, так как дальнейшая дезорганизаторская работа совдепа может повлечь за собой народные волнения, посеять рознь между инородческим и русским населением».

Бийский совдеп немедленно и во все волостные управы телеграфировал: «Каракорум Советской властью не признается, ибо не защищает интересов бедноты. Организуйте защиту революции на местах».

Каракорум-Алтайская управа потребовала от губсовета срочного вмешательства: «Высылайте в Улалу своих комиссаров. В противном случае наши партизаны отказываются разоружаться».

Бийский совдеп вторично телеграфировал: «Каракорум Советской властью не признается!»

Стало известно: Мыюта занята каракорумцами. Волостной Совет разогнан. Несколько человек арестовано…

Дальнейшее промедление становилось опасным, и объединенный отряд под командованием Огородникова и Селиванова (Михайлов и Нечаев с частью красногвардейцев были отозваны в Бийск) двинулся на Шебалино.

Слова Митяя Сивухи оказались пророческими, и авторитет его сразу подскочил.

— Стратег! — посмеивался Чеботарев. — Тебя бы в самый, раз начальником штаба…

— А ты не скаль, не скаль зубы-то, — строжился Митяй. — Придет ишшо время — и моя голова сгодится.

Отряд вытянулся во всю длину улицы — передние уже были на выезде из села, а задние только спускались с пригорка, минуя церковь.

— Подтянись! — скомандовал Огородников, скосив глаза на дом Лубянки на, мимо которого проезжали как раз. Команду его тотчас подхватили и передали по цепи. И в этот миг он увидел Варю. Она стояла у прясла, как будто ненароком здесь оказавшись, держалась руками за жердину и смотрела на него.

Огородников резко натянул повод, и конь, мотнув головой, сбился с ноги и пошел боком.

— Езжайте, а я тут на минутку… — сказал Селиванову и как-то странно моргнул глазами. Селиванов понимающе кивнул и, вскинув голову, громко и весело спросил, обращаясь к передним всадникам:

— Запевалы есть? А то уснуть можно.

И песня не заставила себя ждать.

Всадники засмеялись, заглушив слова песни.

— Отставить! — крикнул Селиванов. И было непонятно, чего он требовал: то ли смех прекратить, то ли песню эту «нестроевую», далекую от нынешней обстановки, велел отставить. И тут же другой голос, густой и сильный, раз дался, взмыл над головами, набирая высоту: