— Это же грубо и бесчестно… Уходи! — Лицо ее было красным от стыда и возмущения. — Немедленно… Слышишь?

Вадим не двинулся с места, хотя и он смущен был не меньше.

— Таня, я хочу сказать тебе… Я прошу твоей руки! — выпалил.

— Перестань. Ты что кричишь? — опасливо покосилась она на дверь, за которой слышались голоса и смех.

— Разве я кричу? Я говорю шепотом. Будь моей женой, Таня.

— Боже мой, о чем ты? Перестань. Это в тебе хмель говорит.

— Какой хмель? Ты же знаешь, что я не пью. Я тебя люблю больше жизни. Скажи, что нужно сделать, чтобы ты мне поверила? Сделаю все, все, что ты захочешь. Скажи: что сделать?

— Во-первых, не говорить глупостей. А во-вторых, пойдем к гостям, а то неудобно… уединились.

— И это все? — вздохнул он разочарованно. Помолчал и признался: — Знаешь, Таня, я, наверное, скоро уеду.

— Уедешь? Куда?

— На фронт, в действующую армию…

— А университет?

— Университет подождет.

— Боже, час от часу не легче. Но это же глупость, Вадим.

— По-твоему, защищать Отечество — это глупость? Идет война, и я не хочу оставаться в стороне.

— Нет, нет, я не то хотела сказать. Конечно, ты прав… но все это так неожиданно.

Они постояли еще немного, успокаиваясь, и вернулись в гостиную. Шуму там поубавилось. Разговоры теперь, кажется, велись степенные, деловые. Таня прислушалась.

— Разумеется, повторение можно сделать лучше оригинала, — говорил Гуркин стоявшему рядом с ним Шишкову. — По каким бы удачным повторение ни было, все равно она останется лишь повторением. А в сущности, это уже другая картина.

— Да, да, — согласился Шишков, — ничто в жизни не повторяется. Есть похожие ситуации, но абсолютно схожих нет, есть похожие люди, но попробуйте найти двух одинаковых… А правда, что для британского консула копию с «Разлива Катуни» сделали вы лучше оригинала? — поинтересовался.

— Консулу Карауну я сделал хорошее повторение, это правда, Вячеслав Яковлевич, да только оригинал этой картины я ни за какие деньги ему не отдам.

— И правильно! Ваши труды принадлежат России, а не Британии.

Они стояли рядом, оба рослые, крепкоплечие, на этом, однако, и кончалось их сходство. Гуркин скуластый, смуглолицый, волосы ежиком, маленькие усики над чуть вздернутой губой — и одет просто: синяя косоворотка, пиджак… Зато Шишкова хоть сейчас под венец — все на нем с иголочки, новомодное. Впрочем, понять его можно: Вячеслав Яковлевич недавно женился на петербургской красавице и должен был держать форс.

— А все же отчего вы считаете, что лучше оригинала сделать нельзя? — спросил Вологодский, держа в руках и медленно перелистывая какую-то книгу.

— Напротив, — вступился за Гуркина профессор Кружении. — Григорий Иванович утверждает, что повторение можно сделать гораздо лучше, совершеннее оригинала, но…

— А мне кажется, слишком буквально поняли вы Григория Ивановича, — вмешался Николай Глебович, и Таня посмотрела на отца с ревнивой опаской — ей всегда хотелось, чтобы на людях, в обществе, отец выглядел не хуже других, по меньшей мере. Она перевела взгляд на Гуркина, точно проверяя, как он воспринял реплику отца.

— Николай Глебович прав, — как бы отвечая на ее молчаливый вопрос, сказал Гуркин, — я действительно имел в виду другое: повторение глубже и совершеннее оригинала может быть только по технике исполнения. Иначе говоря, повторение — это рука художника, а подлинник, оригинал — душа и сердце. Мой учитель Иван Иванович Шишкин однажды сказал: художник не тот, кто научился копировать и малевать, а тот, кто уяснил для себя — ради чего и во имя чего он это делает.

— Прекрасные слова, — согласился Шишков. — Они в полной мере относятся и к нам, литераторам. Вам же, Григорий Иванович, бояться нечего — ваши картины сами за себя говорят. А неубывающий интерес публики — разве не об этом говорит? Сегодня около тысячи человек побывало…

— Это я вас должен благодарить, — улыбнулся Гуркин. — Как организатора и распорядителя выставки.

— Моя тут заслуга незначительная, — возразил Шишков. — Смотреть идут не на меня, а на ваши картины. Такое событие в городе не часто случается.

— Что и говорить, событие для Томска замечательное, — поддержал Николай Глебович. — Открою вам в связи с этим один секрет: за эту неделю, которую томичи назвали гуркинской, в городе намного уменьшилось количество заболеваний… Да, да! Представьте себе. Не могу дать этому научного объяснения, но это факт.

Потанин, сидевший до того молча, повеселел и оживился:

— А я что говорил: все наши недуги проистекают от того, что недостаточно знаем и понимаем искусство, а главное — слишком далеко ушли от природы. Вот она и мстит нам.

Вроде и в шутку было сказано, а подхватили разговор и повернули к серьезному.

— А ведь и впрямь, Григорий Николаевич, все это непостижимо, — взволнованно отозвался профессор Круженин. — Есть, есть в искусстве некий врачующий, исцеляющий момент.

— Искусство спасет мир, — насмешливо сказал Вологодский, ставя книгу в шкаф и с грохотом закрывая дверцу. — Как все просто. Одно мне ясно: искусство, если оно истинное, разумеется, было и остается загадкой. Потому и является оно привилегией лишь избранного круга людей…