Только к утру, наглотавшись соленой гадости, сбив в кровь ноги и совершенно отчаявшись, он понял в чем дело. Оказывается, лепрозорий ордена Святого Лазаря стоит на полуострове, выдававшемся в Мертвое море. А голая равнина, которую он не раз наблюдал со стены, это всего лишь водная гладь. Вот почему, так небрежно охраняли стражники выходы со стороны кухни и конюшни.

Когда его нашли, он лежал на груде холодной щебенки, раскинув руки, и что-то бормотал. Стражники, медлительные сицилийские крестьяне, не знали языка, на котором он говорил. Они подняли беглеца, он не сопротивлялся, и даже не стали его бить. Если бы они способны были испытывать жалость, им было бы жаль его. Столь нелепой была попытка побега, предпринятая им, и столь суровой была мера наказания за эту попытку. Они ему — стражники Анаэлю — казались какими-то тенями, может быть извергшимися из мест значительно худших, чем этот отвратительный мир. Изъеденные солью глаза, слезились. Что ж, расплывчато думал пойманный, пусть.

Сицилийцы повели его обратно к лепрозорию, длинно и обстоятельно рассуждая о том, что всякий бы рад бежать из этой вонючей дыры, но ведь не велено. Да и бесполезно. И куда? А зараза, небось, не пристанет.

— Иди, иди, — они тыкали тупыми концами копий в шатающуюся спину. Впрочем, не сильно.

Анаэль был готов к наказанию. Оно рисовалось ему почему-то в виде плетей. Свирепых, берберских. Но вместо палача явился к нему в келью все тот же брат Иоанн. Он был как всегда разговорчив, благодушен, почти приветлив. Единственно, о чем сетовал, что на беглеца сильно осерчал господин де Шастеле. Не желает видеть, и заступаться не собирается.

— У нас бывает так, велит высечь, а потом простит, Христа ради. Твой больно горд. А я скажу — зря. Где сейчас толкового слугу-то разыщешь на замену?

— Так что, — Анаэль с трудом разлепил спекшиеся, воспаленные губы, — часто бегают?

— Бывает, но в основном, no-глупости. Вот и ты от хорошего стола, от видного господина — в бега. Зачем? Пошто?

— Что, повесят меня?

— Не-ет, — убежденно сказал брат Иоанн, наливая из принесенного кувшина еще чашку воды для Анаэля, — это было бы слишком облегчительно для тебя. Если судить по их мнению.

Несмотря на всю свою разбитость, беглец заинтересовался.

— Так, значит, четвертование?

Брат Иоанн решительно помотал головой.

— Такого у нас в заводе нет, чтобы людей конями рвать. И мастер по отделению кожи помер. Тебя просто в нижние пещеры отправят, пожалуй.

— Нижние пещеры?

— Да, — вздохнул помощник келаря, — молись, знаешь, деве Марии, заступнице нашей. Денно и нощно молись, ибо…

— Что ибо?

Брат внезапно утратил всю свою бодрость и жизнерадостность и, вздохнув, сказал:

— Я бы предпочел, чтобы меня повесили.

Крупный, рыхлый человек с дряблым, оплывшим лицом, король Иерусалима Бодуэн IV недовольно повернулся в сторону вошедшего.

— В чем дело, Форе? — в голосе его величества слышалась крайняя степень неудовольствия. Уж кто-кто, а доверенный камердинер должен был знать, что беспокоить короля, когда он беседует с господином Д'Амьеном, великим провизором ордена Святого Иоанна, воспрещается.

— Я думал, Ваше величество, что вам интересно будет узнать — во дворец только что прибыл граф де Торрож.

В глазах камердинера блеснули злые искорки, он не очень любил и совсем не уважал своего короля, и ему было приятно, что побледнело лицо его величества и задергалась левая щека.

Сухой, похожий на грача человечек, граф Д'Амьен, тоже помрачнел.

— Откуда он взялся?! — капризно воскликнул король. — И что вообще происходит в моем королевстве?! Один шпион докладывает, что де Торрож валяется при смерти, другой — что он выехал в Аккру, а он в это время разгуливает по моему дворцу!

Форе поклонился еще раз, в основном для того, чтобы скрыть презрительное выражение своего лица. Гнева королевского он ничуть не боялся, ибо знал, что ничем, кроме сотрясения воздуха, он не чреват. Более всего, камердинеру не нравилась в Бодуэне его невероятная болтливость.

Великий провизор иоаннитов положил успокаивающую руку на нервно трясущуюся кисть его величества.

— Как бы там ни было, он уже здесь, и мне кажется, лучше бы ему не видеть меня в вашей спальне.

— Да граф, да, — закивал король, щеки его тряслись, губы дергались. Возбуждение его дошло до край ней степени.

Д'Амьен встал и, поклонившись, направился к потайному выходу.

— Прошу меня простить, — тихо сказал Форе, — но мне кажется вы не успеете уже уйти незаметно, господин граф.

— Почему? — спросил Д'Амьен.

Камердинер короля не успел ответить. Послышались тяжелые, решительно приближающиеся шаги. Створки дверей без всякого предупредительного стука распахнулись и на пороге показалась крупная, можно даже сказать, грузная фигура в белом плаще до пят, надетом поверх кольчужных доспехов. Можно было подумать, что великий магистр ордена тамплиеров собирается дать битву прямо здесь, в королевской спальне. На сгибе руки, граф де Торрож держал свой богатый, византийской работы шлем, не слишком подходящий для битвы, но весьма подходящий для разного рода парадных случаев. Одним словом, закованная в сталь башня весьма резко контрастировала с убранством и стилем будуара его величества Бодуэна IV. Живя на востоке, франки не остались равнодушными к некоторым сторонам жизни аборигенов. Роскошь и изысканность бытовой культуры богатых азиатов тронула сердца потомков тех, кто почти сто лет назад отвоевывал Гроб Господень, не имея ни малейшего представления о серных банях, умащивающих маслах и кальянах. В том, что граф де Торрож вторгся в это собрание тонкой роскоши в полном боевом облачении был, несомненно, недвусмысленный вызов, и главное, тамплиер не скрывал, что бросает этот вызов сознательно.