— Анаэль.

— Это не христианское имя.

— Я не знаю, кто мне его дал.

— А как звали твоего отца?

— Я не знаю ни своего отца, ни своей матери.

— Подойди ближе.

Тамплиер — Анаэль уже почувствовал, что это очень важная персона — некоторое время разглядывал замершего перед ним раба.

— Что с твоим лицом?

— Был пожар, покрывало в которое я был закутан… — он не закончил, почувствовав, что заканчивать не обязательно.

— Ты так уродлив, что я затрудняюсь определить, к какому племени могли бы принадлежать твои родители.

— Перед Богом все народы равны, несть ни эллина, ни иудея, говорит апостол Павел, — фразу эту как-то произнес в сарае старый кесарианин, плененный, почему-то, крестоносцами. Фраза эта сама собой отпечаталась в сознании Анаэля, и сейчас он почувствовал, что настал вполне подходящий момент, чтобы ее произнести. Может быть, таким образом удастся произвести хорошее впечатление.

Сидящий не выразил бурного восхищения осведомленностью раба в текстах Священного писания, хотя этот пример богословского начетничества в безродном уроде должен был выглядеть забавно.

— Мне рассказали, что ты направлялся к святой реке Иордан, когда натолкнулся на барона де Руа.

— Да, господин, я сообщил о цели своего путешествия благородному барону, но он набросил на меня аркан и приволок меня сюда, как барана.

Щека сидящего дернулась.

— Тебя это удивляет?

— Еще бы, ведь я слышал, что рыцари Святого Иерусалимского храма поклялись перед папой в совсем обратном, что будут всячески содействовать паломникам в посещении святых мест этой благословенной страны.

Тамплиер, не торопясь, убрал нагар с фитиля свечи.

— Ты говоришь верно, но то, что ты сказал, относится лишь к тем паломникам, что идут к Иордану и Иерусалиму с запада. Ты же шел с востока.

Кровь бросилась в голову Анаэля, он даже покачнулся от неожиданности.

— При этом такое дикое имя… Оно ведь даже не сарацинское. Может быть иудейское?

Раб молчал.

— Знаешь, почему барон де Руа тебя сразу не убил?

— Почему, господин? — окаменевшими губами прошептал Анаэль.

— Он решил, что ты сумасшедший. Ведь только человек явно ненормальный мог с одной суковатой палкой в руках перегородить дорогу целой дюжине рыцарей. И я было согласился с бароном. Но с некоторых пор появились основания заподозрить тебя в том, что ты нормален.

Анаэль исподлобья посмотрел на сидящего за столом, он все еще не знал, чего же ему, собственно, ждать от этого разговора, к чему готовиться.

— Судя по тому, как ты сумел втереться в доверие господина де Кренье, тебя навряд ли стоит считать безумцем. Что же ты молчишь? Самое время дать мне какие-нибудь объяснения. Говори, и не слишком бойся: если бы я решил, что ты похож на лазутчика, то давно отдал бы тебя в пыточную. Ты не сумасшедший, не лазутчик, кто же ты такой?

— Я христианин.

Щека тамплиера вновь дернулась.

— Я понял, что ты хочешь, чтобы тебя таковым считали.

Анаэль уже немного опомнился. Когда-то, исполняя одно из своих ассасинских поручений, он пересекал долину Сернай, что на юго-восточной оконечности асфальтового озера.

— …там в ущелье приютилась маленькая община, мало кто знает ее. Меня воспитывали…

Тамплиер поднял руку, показывая, , что ему достаточно. Он что-то слышал об этом поселении, но, конечно, никогда там не бывал и в Агаддине нет ни одного человека, там бывавшего. Стало быть, этот хитрец может плести все, что ему угодно, поймать его все равно нельзя.

— Изувеченный человек с небывалым именем, выдающий себя за христианина, является со стороны Гимса, из сарацинских земель, заявляет, что паломничает к Иордану. Сам, кажется, не чувствует ни дикости своего поведения, ни нелепости своих рассказов. При этом за него ходатайствует полноправный член ордена… — сидящий за столом словно размышлял вслух. При желании, в этом можно было усмотреть особую степень презрения к собеседнику, не исключено было и обратное — особое, замысловато выраженное уважение к сильному, не поддающемуся разоблачению врагу.

Сын красильщика, бывший ассасин, бывший мертвец Исмаил-Анаэль рухнул на колени, склонил голову на грудь и глухо пробормотал:

— Я хочу служить ордену.

Сидевший встал, опираясь обеими руками о стол, и сказал:

— Хорошо, можешь считать, что с этой ночи ты принят на службу.

Утром Анаэлю дали коня и кинжал. Это было явным свидетельством того, что он выведен из рабского состояния. За ворота Агаддина он выехал вместе с тремя рыцарями, несшими на себе несколько необычное по цветам облачение — черные плащи с узкой белой каймой и зелеными крестами. Четвертый был по одежде тамплиером. Анаэлю объяснили, что он приставлен к этому рыцарю в качестве оруженосца.