А она пришла красивая, эффектная, сразу видно, что из хорошей семьи и образованная, и, уверенная в себе, сквозь ватагу парней, что своими шуточками ввергали в краску всех институтских девчат, прошла словно сквозь волну, небрежно, как щепки, отмахнув их рукой, и они расступились, и молча, все как один смотрели ей вслед. А она остановилась не перед кем-нибудь — перед капитаном, тихо спросила о чем-то, и тот развернулся и указал на него, да так и смотрел ей вслед и на него, словно пытался что-то понять. А она мимо рослых самонадеянных красавцев, с накаченными бицепсами, с наглыми взглядами, что привыкли, что после соревнований их встречают у раздевалки девчонки, прошла к нему, щуплому, хилому, невысокому, которого только потому и взяли в команду, что нужен был как можно более легкий рулевой. А он стоял, как всегда, чуть сутулясь, и глупо улыбался, и представлял, как глупо и жалко он выглядит, и улыбался еще глупее и выглядел более жалким, чем обычно. А она стояла рядом с ним, говорила с ним и смотрела только на него, словно он один и был на берегу.

Вокзал был пестр, криклив и грязен.

Они вошли в вагон и пошли по узкому проходу. До отправления сорок минут, и им столько надо сказать друг другу, но Володя зачем-то решил показать ей свое место. Он шел сзади, раскачиваясь при каждом шаге (словно поезд внезапно тронулся), улыбался и говорил ей в затылок, в шею какие-то пустые ненужные слова, что он не ждал, что вот он такой, а она вон какая.

Какой такой? А она — какая? А чего он ждал?

Проход был узок, и слева и справа сидели, стояли, толпились парни, и пахло отвратительно (Катя ни разу в жизни не ездила плацкартным вагоном, всегда в купейном или мягком, а чаще летала самолетом). Парни — как на подбор, с картинок спортивных журналов: ладные, широкоплечие, с играющими сквозь ткань рубашек мускулами — все были какие-то… странные: смотрели нечетко, говорили неясно, мололи какой-то вздор, чушь, пытались острить, и все шутки были банальны, неумны, неинтересны. Кате стало жаль Володю, что с его умом, тонкостью, деликатностью должен жить в подобном обществе, и она оглянулась на ходу, и — жалкое существо, как больной ребенок, уронив на плечо голову, улыбалось во все стороны, и угодливо, и хвастливо, и было непонятно, что такому делать среди здоровых мужиков. И Катя отвернулась поспешно. И поняла: он повел ее по вагону, чтобы вся команда увидела, что она его провожает.

Они сели на деревянную скамью, за раскрытый столик, и Катя ждала, что Володя скажет ей что-то важное. Но он все вертел головой, все смотрел по сторонам, лишь мельком поглядывая на Катю. И тут же со всех сторон потянулись парни, и все предлагали выпить за знакомство и расставание.

И Катя поняла, что все они, и Володя, пьяны.

У них всего несколько минут, а он — пьян?

Катя глянула на часы — как долго до отправления поезда.

Катя долго держала конверт в руках, наконец, раскрыла.

"Милая Катенька, пишет тебе из провинции все тот же Владимир Сергеевич, который целых два вечера тебя мучил. У тебя там, наверняка, есть с кем проводить время, а я у тебя его отнял. Но, надеюсь, ты меня простишь. А в остальном, все было, как по плану. Я ведь точно знал, как это будет. И знал, что ты скажешь, чтобы писал. Бывают времена, когда помираешь со скуки, а тут тебе, пожалуйста, письмо, есть над чем посмеяться.

А мне понравились все стихи, что ты мне читала. Вот уж никогда не думал, что мне могут так понравиться стихи. Тот вечер в Москве, наверное, был самым насыщенным в моей скучной жизни.

Катенька, ты мне, пожалуйста, напиши, если не трудно, письмо, расскажи, как тебя проводил тот парень из нашей команды, что остался на первенство Европы — он, точно знаю, пошел тебя провожать".

Смутно вспомнился силуэт, что следом шел к метро.

Суетный вокзал. Длинный состав. У подножки вагона — парень с угодливой улыбкой.

Катя опустила руку. Листок упал на пол, слабо шелестнул.

Катя вышла на балкон. Сквозь прутья балкона огромное дерево тянулось к ней тонкой веткой. Катя склонилась, тронула губами нежные зеленые листики и ощутила едва уловимый аромат новой жизни.