Мне очень понравились процитированные Вами слова Батюшкова. Действительно, так трудно анализировать самого себя. Словно два противоположных человека в одном теле. Вот и меня вроде бы вовсе не интересует награда, а не отметят на комсомольском собрании, и неожиданно станет так обидно, что хоть плачь, как мальчишка.

Вы знаете, Катя, бороться за свое счастье — это, наверное, эгоизм; борьба может отнять много сил и здоровья и лучше уж бороться за победу коммунизма во всем мире — и тебе хорошо, и другим. А если Вы (или я, или кто-нибудь) пойдете напролом к своему счастью, то наверняка рискуете по дороге кого-то сделать несчастным".

В девятом классе они заполняли анкету, которую когда-то заполняли Маркс и его дочери, и хотя в книгах пишут про анкету и про отношение Маркса к ее заполнению, как про "шутливое", у их классного руководителя да и у них самих отношение к той анкете было серьезным. На вопрос "Ваш девиз" Катя ответила: "Жить не украдкой, жить не ползком, подобно горной лететь лавине. Мне нужно счастье все целиком. Мы не сойдемся на половине". От тех строк и дышалось глубже, и морозный свежий воздух наполнял душную комнату, и летели незримые снежинки, и Катя неслась на лыжах по склону, и развевался шарф и парил в воздухе, и мир вокруг искрился, сиял, пел, радовался вместе с Катей, и не было в природе ни горя, ни слез, ни болезней, а там, вдали, в конце лыжни их всех ждало одно огромное счастье. И никого Катя не сметала по пути, ее лыжня была чиста. Ей и в голову не пришла мысль, что в пропасть летит не потревоженный снег, а — люди? Неужели Володя прав?

"Вот и весна наступила. В окно видны голые деревья. Зимой на них снег, летом и осенью листья. А в весне самое хорошее — воздух, это Вы правильно заметили (хоть в чем-нибудь надо же согласиться)".

Катя подошла к окну. Под окном аллея, и верхушки деревьев качаются возле окна — Боже, какое жалкое зрелище: грязь, пустота — ни снега нет на улице, ни травы. Ведь Катя видит эту картину который день и не первый год — и не видела никогда. А Володя — как он умеет все подметить и сказать одной фразой, не пускаясь в пространные рассуждения.

Вид мертвого бульвара рождал тоску…

Но ведь бульвар не мертв! Он спит; еще пара дней, и юная листва украсит город — и мир преобразится.

На столе телеграмма: "Буду Москве первенстве Союза".

Когда? Где?

Стала ждать.

Вечерами спешила домой, даже библиотеку забыла.

Отец глянул удивленно: воскресенье, день, она — дома.

"Что?" — спрашивает мама.

"Что?" — спрашивает бабушка.

Катя пожимает плечами: "Ничего. Ну, почему я должна идти к кому-то в гости, если мне не хочется".

Мама смотрит настороженно: "Что-то случилось?"

Бабушка смотрит встревожено: "Ты не больна?"

Катя недовольно поводит плечами, уходит в свою комнату. Ложится на диван, кутается в плед. Нераскрытая книга валяется на полу.

Древнерусский сдан на отлично, и Катя примчалась домой счастливая и голодная. Села на кухне за стол: "Бабусенька, умираю, есть хочу".

Бабушка сняла с плиты сковороду, подняла крышку, под ней жаркое, и оглушительно пахнуло вкуснятиной!

Мама вошла в кухню, положила газету с программкой у телевизора, пошла обратно. Выходя, остановилась в дверях: "Да, заходил этот, как его, ну, тот, с кем ты переписываешься. Он здесь на сборах. Завтра они уезжают с Казанского. Кажется, в восемь. Там записка, на пианино".

Катя поднесла ложку ко рту и вдруг почувствовала, что не хочет есть. Она попыталась откусить хлеб — нет, не хочет.

— Ты что? — встревожилась бабушка. — Да из-за чего?

— Ничего, — вяло ответила Катя, у нее было какое-то странное состояние, как накануне ангины: слабость, вялость…

Она отставила тарелку, пошла в комнату.

Он — в Химках.

— Ты куда? — изумилась мама. — В Химки? Зачем тебе это надо? Можешь съездить завтра на вокзал, если хочешь на него посмотреть. Да ты понимаешь, что такое Химки? Это что — дворик? Где ты будешь его искать?

— Я его найду, — сказал Катя. Минуту подумала у шифоньера, достала любимое платье. Переодеваясь, почувствовала, как вялость сменяется возбуждением, словно пришел черед лихорадки: щеки горят, душно, сердце бьется. Господи, да что это с ней?

Бабушка вошла в комнату, с порога хотела что-то сказать, но не сказала, постояла, помолчала, глядя на Катю. Катя мимо нее прошла в прихожую.

— Ну, слава Богу, — тихо сказала бабушка.

— Ближе не нашла, — встала в дверях залы мама.

Отец с газетой появился за маминой спиной:

— Опять ночные бдения? Хочешь в КГБ на учет попасть? Чтоб в одиннадцать…

Катя рванула входную дверь. Прежде чем дверь захлопнулась, услышала мамино, непривычно злое:

— Да ты что, не видишь, что с ней творится?!

Он думал: она — некрасивая девочка, ее доля — насмешки, пренебрежение, и в поисках хоть кого-нибудь, кто утешит ее, скажет хотя бы одно доброе слово, бросилась писать незнакомому парню. Ответил неохотно, чуть ли не по принципу: когда-нибудь зачтется. Потом понял, что девушка умна, интеллектуальна (у некрасивых много свободного времени, есть возможность подумать и над книгами, и о жизни), потом стал думать, что она богата духовно и, наверное, добра и великодушна (ведь ей приходится страдать, а страдания, как известно, очищают), только… кто обратит на это внимание? Хотя, может быть, и знают ее достоинства, и ценят их, и ее уважают, и дружбой ее дорожат, но… любят других.