– Да. Правильно.

– На ночь ваша установка выключалась?

– Конечно.

Как просто, подумал Ринальдо с тоской. Если бы мы назначили старты на после девяти вечера, ничего бы не случилось. Вообще ничего. Пути бы не пересеклись. Но час стартов казался не играющим никакой роли, и когда кто-то сказал: шестнадцать - теперь даже не вспомнить кто, хотя по записям дебатов имя можно восстановить без труда, - ни одного контрпредложения не последовало. Шестнадцать так шестнадцать...

– Что с кораблями?
– глухо спросил Мэлор.

А теперь он сидел на расстоянии полутора метров, один из неисчислимых и неведомых - нет, не винтиков, а живых полноценных людей, увлеченно и успешно делающих дело, которое мы же сами им поручили, способных и к любви, и к пониманию, и к самопожертвованию; один из тех, кто, будучи ничем не хуже и не лучше Чанаргвана, оказался обманут его стальной, но трусливой гордостью, секундным малодушием его триумфальной речи просто потому, что это по-человечески вполне простительное малодушие было немедленно пропущено через социальные и технические механизмы усиления. Чем-то этот мальчик напоминал Дахра. Капля расплавленного золота - вот чем. Мало сказать, что он имел право знать. Ринальдо с его обостренной способностью к сопереживанию физически ощущал, как в панорамной, объемной, яркой картине мира, окружавшей сознание сидящего напротив него человека, зияет бесцветное пятно искажения, зловещий пролом от сброшенной извне глыбы полунамеренного обмана, - и через этот незамечаемый пролом стремительно и больно испаряются в никуда, на потребу уже сбежавшему обманщику, и способность любить, и способность жертвовать собой, и способность познавать; как полноценный человек превращается в слепой, нуждающийся в непрерывном программировании механизм, которому кто угодно, с какой угодно целью может сказать: иди вправо, дорога там ровнее. Видеть такое унижение было невыносимо.

– Аннигилировали все три, - сказал Ринальдо.

Кровь сошла с лица Мэлора. А потом задрожали пальцы сложенных на коленях рук. Как у Ринальдо.

– Насмерть?
– беспомощно спросил он.

– Конечно, - Ринальдо помолчал.
– Мужайтесь, Мэлор Юрьевич. Бывают эксперименты и похуже.

– Мы не виноваты...
– пробормотал Мэлор. В углах его глаз заискрились слезы. Потом он вдруг подобрался.
– Я один виноват. Это была моя серия... моя установка. Больше никто из персонала института к этому не причастен!

– Прекратите, - Ринальдо откинулся на спинку кресла и рассеянно поправил укрывавший ноги плед.
– Вас никто не обвиняет.

Мэлор вдруг выпрямился в кресле.

– А почему... не сообщили сразу?

Ринальдо кивнул. Он решил идти до конца. Сказавший "а" должен говорить "б", иначе бессмысленно и жестоко начинать. Жестоко, бесчестно и по отношению к себе, к собственным усилиям пробиться в правду, и по отношению к тому, кто рядом, к его боли от столкновения с каждой крупицей истины, оправдываемой лишь возвращением к полной информированности, а значит, к полной дееспособности. Хватило бы только сил доползти до "я".

– Видимо, это была ошибка. Мы решили, что первый взрыв - случайность, - Ринальдо не задумываясь опять сказал "мы" и вдруг сообразил, что поступает так же, как этот Мэлор минуту назад; и чувство единства с ним поднялось до головокружительной высоты восторга.
– Мы же не хотели терять ни дня, а сообщение о катастрофе надолго прервало бы старты. К сожалению, иногда приходится кривить душой по мелочам, чтобы тебе продолжали верить в главном... вы разве не знаете?

– Мелочам?

– По сравнению с главным - это мелочи, - Ринальдо вплотную подошел к "б" и ощущал упругое, нарастающее с приближением сопротивление очередной преграды; он ходил вокруг да около, накапливая силы, и уже отлично понимал, что после прорыва становится легче лишь на секунды, а потом все повторяется как сначала. Он почти сознательно провоцировал дальнейшие вопросы, каждый из которых раз за разом припирал бы его к стенке и заставлял рассказывать дальше - так было легче.

– А что же главное?
– осторожно спросил Мэлор.

Мальчик шел напролом, спрашивал не боясь - и Ринальдо был благодарен ему за это. Он сгруппировался, словно перед прыжком, - и опять не смог.

– Переселение, - невнятно сказал он.

– Колонизация Терры?

– Да, колонизация Терры.

– Но что в ней такое? Почему вы вдруг заспешили? Мы уж и то недоумевали с ребятами - даже завершения работ по связи не дождались руководители...

Отступать было некуда больше. У Ринальдо снова задрожали пальцы. Предчувствие ужасных последствий бессмысленной, абсолютно ненужной для дела ломки сложившейся в последние годы информационной структуры мира затопляло его, как ледяная вода затопляет темные подвалы; Ринальдо боялся ненароком вызвать дьявола. Но ведь только дезинформируют с какой-то определенной целью, ради какой-то конкретной задачи. Информируют просто для того, чтобы мир не развалился. Напротив сидел человек, ничем не хуже Ринальдо, равный ему во всем, - и спрашивал. Ринальдо знал, а человек не знал. Это было нечестно.

Ринальдо нахохлился, внимательно глядя на Мэлора.

Хотелось лечь, укрывшись потеплее, и вспоминать Чари. Фу, как нехорошо я себя чувствую, подумал Ринальдо, опять, того и гляди, в обморок... Начальник пооткровенничал с подчиненным и, не выдержав перенапряжения, умер от инфаркта. Анекдот. Какой хороший мальчик. Отчего нельзя просто посидеть с ним и побеседовать спокойно? Я сам всегда, ну пусть не всегда, пусть только в юности, мечтал быть таким. Никому не врать, и не умалчивать, и не давать врать и умалчивать никому. А потом понял... Что я понял? Я просто устал от боли и оттого решил, что что-то понял. От физической боли. От боли, гложущей сердце, когда говоришь не ту правду, которую ждут.

– Солнце в стадии предновой, - проговорил он.

Мэлор окостенел.

– Что?
– спросил он после паузы. Ринальдо молчал, отдыхая после головокружительного прыжка.
– Что вы сказали?

– Это не колонизация Терры, Мэлор Юрьевич, - мягко пояснил Ринальдо, - это эвакуация Земли. У нас лет пять-шесть осталось.

Мэлор молчал. Снова помолчал и Ринальдо, давая Мэлору время прийти в себя.

– Каждый корабль берет сто тысяч пассажиров. День промедления убивает сто тысяч человек. А мы и так... при самом благоприятном раскладе сможем вывезти едва пятую часть населения. Пятую!