Он хотел ответить, но не успел.

– Как ты мстишь. Сколько злобы, ненависти... Неужели можно столько лет любить и желать зла?

– Не знаю, - сказал он.
– Про зло - разумеется, чушь, а вот любить...
– он пожал плечами.
– Просто без тебя мне как-то бессмысленно. Как-то скудно, понимаешь?

– Скудно...
– задумчиво повторила она.
– Понимаю...

Она не понимает, подумал Ринальдо. Она знает лишь свое "скудно": Чан в Совете, Чан в Коорцентре, Чан на испытаниях. Чан в рейсе, Чан с друзьями, Чан с подругами... Потом налетит вдруг - топот, смех, крик, грай, нечеловеческий клекот; а поутру - на молочно-белой коже смуглые пятна его поцелуев и тающая в сиянии неба точка его орнитоптера. Разве это скудно? Это просто смешно.

– Почему ты позволила ему вновь... прилетать?

– Откуда знаешь?
– вскинулась она и сразу поникла.
– Он?!
– она не произнесла, а почти всхлипнула это короткое слово, настолько унизительной была догадка. Ринальдо не ответил, даже не кивнул, но его глаза никогда не умели врать; конечно он, ответили они за Ринальдо.
– Потому что он добрый!
– в отчаянии крикнула Айрис.

Ринальдо улыбнулся половиной лица.

Третий курс оказался критическим для Чанаргвана. Ринальдо ишачил на него как мог, но Чан был уже совершенно не в состоянии заниматься чем-либо, кроме тренажера, он находился на грани исключения и только клял судьбу. Ринальдо делал за него вычисления, а Чан сидел рядом и клял судьбу. И тогда хитроумный Ринальдо отказался что-либо делать и стал говорить: "Бездарь!" Он говорил: "Ты никогда не оторвешься от Земли, разве что пассажиром!" Он говорил: "Тебе пасти коров!" Чанаргван возненавидел его, и Айрис возненавидела тоже: "Как ты можешь сейчас! Твоему другу плохо! Надо помочь, а уж потом указывать на какие-то недостатки..." Только на ненависти к Ринальдо Чанаргван выпрямился; только чтобы доказать Ринальдо, и себе, и всем, что он - не бездарь и что Ринальдо - не настоящий друг. Тогда они еще мыслили подобными формулировками. Полгода спустя Ринальдо, уже собиравшийся все рассказать Чанаргвану, попал в аварию на тренажере. Авария была редчайшей и крупной, почти невероятной, отчасти Ринальдо был виноват в ней сам. Он так и остался полукалекой на всю жизнь, но, пока он валялся по госпиталям и реабилитационным центрам, слава подлеца, бросившего талантливого, но разбрасывающегося друга в тяжкий момент, приклеилась к нему навечно; скоро уж все и забыли, почему Ринальдо подлец, просто известно было, что на него нельзя положиться.

– И с чего это к тебе липнут наши дети?
– вдруг сказала Айрис с неприязнью.
– Дахр... теперь - Чари... глазищи во, рот варежкой...

– Они мне доверяют.

– Вздор! Не знаю, как там Дахр, но о каком доверии может идти речь между мужчиной и женщиной?

Бедная, подумал Ринальдо. Сгорела.

– А о чем может идти речь?

– О терпении, - отрезала Айрис.
– Только о терпении. Ничего не знать и делать вид, что все - как всегда.

Ринальдо только головой покачал.

– Идите есть!
– крикнула Чари, растворив дверь. В комнату повеяло свежим и вкусным. Ринальдо оглянулся. Чари успела переодеться. На ней была теперь вызывающе изящная, короткая полупрозрачная хламида и невесомый, совершенно прозрачный синий шарф до щиколоток.

– Ты оделась бы поприличнее, детка, - брезгливо приказала Айрис.

– Вот еще!
– с вызовом ответила Чари и уставилась на Ринальдо. Теперь все так носят, - добавила она отчаянно, - когда хотят понравиться.

– Ринальдо, - сказала Айрис устало.
– Уходи.

– Мама...

– Помолчи. Ринальдо, я тебя прошу. Ты здесь не нужен. Ты же всегда это понимал, и сейчас понимаешь.

– Нет, - ответил он с непривычным и оттого еще более сладким ощущением причинения ответной боли. Запретным и великолепным.
– Не понимаю.

Лицо Айрис покрылось красными пятнами.

– Выметайся.

– Мама!
– вспыхнула Чари.
– Как тебе не стыдно!

– Молчи, ты не понимаешь.

Ринальдо медленно поднялся. Чари подскочила к нему и с силой ухватила за локоть.

– Не вздумайте уйти, - быстро произнесла она.
– Это бывает с ней. Это оттого, что Дахра нет и отец снова перестал прилетать. Я уже поставила на стол замечательную окрошку, вы в жизни такой не пробовали...

– Чари-и...
– с мукой выдавила Айрис.
– Ты не понимаешь!

– И не желаю, - энергично возразила Чари.
– Не желаю понимать, как можно так обижать человека. Когда поймешь такую гадость - надо перестать жить.

– Чари, - укоризненно произнес Ринальдо, осторожно освобождаясь от ее крепких пальцев. Чари озадаченно смотрела на него. Айрис бессильно уронила голову на сомкнутые ладони; длинные белые волосы упали почти до колен, слабо раскачиваясь единой слитной массой.

– Этот чижик - мой первый муж, - глухо произнесла она из-под волос.

Глаза Чари стали на пол-лица.

– И... правда? И я - вот его дочь?

– Нет!
– выкрикнула Айрис, вскочив и сделав непонятный жест руками. Никогда!

– А что же ты... Все равно не понимаю. Его дочь, скажи!

– Нет, Чари, нет, - мягко сказал Ринальдо.
– Мы с твоей мамой были очень недолго. Подо мной взорвался тренажер, и я стал смешной. А твоя мама - трагическая натура, она не любит смешного.

Тогда компания студентов разлеталась с пляжа; Ринальдо не было, он, как всегда, не сумел выкроить время, был занят, и Айрис загорала сама по себе, одна, и им с Чаном, которого она давно знала как близкого друга мужа, было по дороге. Он вел орнитоптер в двух метрах над морем, вдоль скалистого берега, лавируя на предельной скорости с немыслимым мастерством, в полумраке, грозившем стать тьмою. Айрис вскрикивала ежеминутно, и Чанаргван оборачивался к ней, сверкая безукоризненной улыбкой. "Мы убьемся... столкнемся..." - пробормотала она, судорожно цепляясь за его локоть. "Не убьемся", - просто ответил он, и она поняла, что это правда. "Мы убьем кого-нибудь..." - беспомощно прошептала она, в глубине души ожидая, что он ответит: "Не убьем" - и это тоже будет правда, но он снова осветил ее абсолютно правильным полумесяцем улыбки и ответил: "Пусть не зевают" - и все в мире внезапно стало на свои места - так правильно, как она и помыслить не могла до той поры, только предощущала, что возможна некая высшая правильность и точность: кровь зазвенела раскрепощенным гонгом, а Ринальдо с его куцей мудростью, с его вымученными, причудливо и бесплодно сплетенными моралите пропал навсегда. Чан помолчал еще, потом полуобернулся к Айрис: "Это сама жизнь летит под крыло. Преданно стелется, и отлетает, и кричит: задержись, возьми меня! Он помедлил.
– И ты берешь".