Шрифт:
– Что смотришь?
– со злостью бросил он.
– Не знаю, удивим ли мы вожатую, а вот что, если Димо узнает? Олухи несчастные!
– Сделав еще шаг, он обернулся. Раз все в сборе - корабельный совет!
– Бам! Пошли на чурки!
– сказал Торпеда.
Под навесом в углу хранились дрова. У каждого из ребят были своя чурка и свое место. Только Султану ни одна чурка не подошла. "Мне они не по размеру", - сказал он и притащил себе табуретку.
– В наказание, - заговорил Капитан, теребя в руках какой-то листок, непонятно как попавший ему в руки, - я предлагаю Седого и Ежа на неделю разжаловать в простые матросы без права носить тельняшки и, если они сегодня вечером не вернут доски на место, вообще исключить.
Воцарилось молчание. Мучительное, тяжелое молчание. Все сидели понурые, пряча глаза. У Мичмана опять лопнула шина. Он их похвалил, а дело вон как обернулось. Это был первый такой корабельный совет, первый суд...
– Отмалчиваться легче всего, - негромко произнес Капитан.
– Может быть, я неправ? Скажите.
– Всё по уставу, - отозвался Пират.
Семь дней - это было самое легкое взыскание. А за неподчинение корабельному совету - исключение.
– Ладно, Капитан, доски мы вернем, - проговорил нехотя Еж.
Пейчо забыл о своей героической поэме. "Хорошо, что они не попались, а то бы всех подвели..."
Седой, не поднимая головы, одним движением стащил с себя тельняшку, смял, сжал в кулаке.
– Не торопись. Будем голосовать!
– Да ладно! Какой смысл?
Когда Димо заметил ребят, то в первую минуту он хотел крикнуть: "Стой!" Но его взяло сомнение - двое их только или вся компания? Он покружил немного по улице, выкурил сигарету. Верно люди говорят: хлопот с детьми - полон рот. И зачем он с ними связался? Как теперь быть? Да еще эти прессы на заводе забарахлили - и так времени в обрез. Вот тебе и педагогика! Макаренко! Нет, брат, Макаренко из тебя не выйдет! Он злился на себя, что дал им уйти. Надо было хорошенько надавать им и заставить положить доски на место. Он мысленно представил себе объяснение с милицией, со строителями, с мамами и папами. А Катя? Завтра утром он задаст им жару! Сорванцы этакие!
Утром он заметил поднятый флаг. "Ах, чертенята!" Увидев Димо, ребята встали. Машинист подошел.
– Здравствуйте, ребята! Что нового?
– Ничего, - ответил Петух.
– Капитан!
– Что?
– Я спрашиваю: какие новости? Я вижу, флаг поднят. Капитан знал, что, отвечая, надо будет посмотреть ему в глаза.
– Никаких.
Седой, не поднимая головы, нервно теребил тельняшку. По обнаженной спине мурашками пробегал озноб.
– А ты что, солнечные ванны принимаешь?
– Нет, я...
Еж с невиннейшим видом спросил:
– Ты починил прессы, бате Димо? Значит, опять на дрезине покатаемся?
– Нет еще, не починил...
Он смотрел на них - невинные овечки. Может, он обознался в темноте?
– Ребята, завтра в шесть утра всем быть здесь! И захватите еды на целый день. Ясно?
– Ясно!
– Бате Димо, а куда мы пойдем?
– спросил Ваню.
– Может, и никуда.
У ворот он остановился.
– Еж, на минутку!
Ишь как подскочил! Конечно, это он был. И у Седого тоже вид виноватый. Ах, чертенята! Он пошарил для вида в карманах.
– Хотел тебя попросить, чтобы сбегал ко мне домой. Подумал, что забыл ключи, а они тут. Завтра наденьте какое-нибудь старье, не на бал пойдем.
Он махнул им на прощание рукой и ушел. Ребята дождались, пока он отошел подальше.
– И нечего злиться, - сказал Капитан.
– А мы и не злимся, - ответил Еж.
– Какой смысл?
– процедил Седой.
– Жаль, зря только страху натерпелись. А сегодня опять. Ну и жизнь!
Он стащил с себя тельняшку и вытер ею грудь.
– Если кончили, может, пойдем позавтракаем?
– вопросительно произнес Султан.
Его мама в это утро пекла пончики. Если горячие пончики полить сверху вишневым вареньем...
Разошлись молча.
– Ладно, Седой, не унывай!
– сказал Мичман.
– Подумаешь, неделя! Хочешь, я тоже сниму?
И он стянул с себя тельняшку.
– Какой смысл? Ты-то зачем?
Седой был очень расстроен, а поступок Мичмана растрогал его до слез.
– Ну как - зачем? Я вас похвалил - значит, все равно что был вместе с вами!
– Спасибо, Мичман! Ты настоящий друг!
На этот раз Еж шлепнул его по нагретой солнцем спине. Удар получился звонкий, как будто щелкнул хлыст дрессировщика.
– Если хотите... я вечером пойду с вами, помогу.
Седой хотел сказать: "Какой смысл?", но почувствовал, что это прозвучит жалобно.
– И вдвоем справимся.
Герои ночной операции остались одни. Они понуро брели по улице. На душе у Ежа было скверно. Если бы ребята сказали: "Да, вы герои, но так делать нельзя", - другое дело, а то обозвали ворами. И все-таки он был рад: теперь хоть милиция по ночам сниться не будет. Седой стиснул зубы и никак не мог примириться с взысканием. "Капитан называется! А сам кому звонил из автомата? Этой Ленке. Почему, только меня увидел, сразу повесил трубку? И стал белый, как... как я. Ничего, мы еще разберемся в этом!"