– Мне Чехова достаточно: "От трех бортов в середину..." - сказал Александр Сергеевич.

– Мы будем пить чай?
– спросила Ильинская.

– Необлагаемая часть прибыли могла бы пойти на развитие искусства, но этой части нет, - сказал Абдуллаев.

– Все обложили!
– прошипел Соловьев.
– Эта армия меня сведет с ума. У соседа ночью забрали сына. Наряд милиции приехал! Сволочи! Крепостное право, да и только!

Алексей еще раз тренькнул струнами, сказал:

– В развитии общества нет никакой логики. Все происходит стихийно. А этот Маркс - просто дурак!

– Смело!
– сказал Абдуллаев.
– Раньше бы вас за эти слова...

– Эти слова в кремлевке я слышал каждый день, - сказал Алексей, да еще вперемешку с матом! Вот тебе и незаменимые правители коммунизма!

– Можно мне бросить стихотворную реплику?
– спросила Маша.

– Бросай, - разрешил Миша.

Маша вышла на авансцену, свет погас, луч прожектора выхватил из темноты ее лицо.

Когда, с бичом в руке над дышлом наклонен, Он держит на вожжах полет четверки дикий, - Знай, варвар, в этот миг он, гордый и великий, Стократ искуснее, чем сам Автомедон...

– Вы чэдная! Очаровательная!
– воскликнул Абдуллаев, и на его смуглом кавказском лице с тонкой ниткой усов отразился восторг.

– Можно и мне бросить стихотворную реплику?
– спросил Александр Сергеевич.

Откуда-то с небес мощно прозвучало божественно-режиссерское:

– Валяйте!

В свете прожектора старый актер бархатным голосом прочитал:

Веселое время!.. Ордынка... Таганка... Страна отдыхала, как пьяный шахтер, И голубь садился на вывеску банка, И был безмятежен имперский шатер. И мир, подустав от всемирных пожарищ, Смеялся и розы воскресные стриг, И вместо привычного слова "товарищ" Тебя окликали: "Здорово, старик!" И пух тополиный, не зная причала, Парил, застревая в пустой кобуре, И пеньем заморской сирены звучало: Фиеста... коррида... крупье... кабаре...

А что еще надо для нищей свободы?
– Бутылка вина, разговор до утра... И помнятся шестидесятые годы - Железной страны золотая пора.

– Как это хорошо, Александр Сергеевич!
– сказала с придыханием Ильинская.
– Какие были годы!

– Было время!
– сказал Александр Сергеевич.

– Были люди!
– сказал Алексей.

– Не знаю, не знаю, - сказала Маша.
– Эти шестидесятники просто нытики какие-то! Шли прямо на предмет, забыв об искусстве. Да, Борхеса среди вас не было.

– Но и Борхес для компании Гоголя и Чехова, думаю, маловат, - сказала Ильинская.

– Вы читали Борхеса?
– спросил Миша.

– Просматривала.

– Пойдемте пить чай, - сказал Абдуллаев.

Медленно, под звуки виолончели, опустился занавес. Актеры вышли на улицу покурить. В парке пели птицы. Было по-июньски светло. У забора еще тлели угли от шашлыка. Миша как бы впервые посмотрел на высокую ель и заметил на кончиках ветвей светло-зеленые молодые наросты. Выше, над елью, было небо, синее, с белыми облаками. Когда долго смотришь на небо, то голова начинает кружиться. Миша опустил голову и посмотрел в даль липовой аллеи, ведущей к новому дому Абдуллаева. А в дом идти не хотелось, так хорошо было на улице.

Между первым и вторым действием прошло два года. Поднялся занавес под взвизги скрипки. На сцене - одна из комнат в доме Абдуллаева. На кровати лежит сильно исхудавший Соловьев. Возле него сидит старый артист Александр Сергеевич.

– Полегчает, - сказал Александр Сергеевич.

– Не умирать же в пятьдесят лет!
– шутливо, но тихо, с одышкой, сказал Соловьев.

Помолчали.

– Надо было раньше Алексею показаться, - сказал Соловьев.

– У тебя сразу шишка на спине выросла?

– Год назад почувствовал вдруг - растет и болит. Начал вспоминать. Вспомнил, что зимой, у гастронома, поскользнулся и упал на спину. Ударился.

– Пройдет, - сказал Александр Сергеевич, хотя не верил в то, что говорил.

– Вспоминаю свое счастливое детство, - еще тише прежнего сказал Соловьев.
– Я ведь деревенский, родился в Воронежской области. Деревня наша замечательная была. Босиком по траве бегал. Кнут сам себе плел, был подпаском. Хорошо. Молоко из-под коровы пил. Зачем мы в Москву приехали? Не понимаю. Учиться, учиться! В Москву, в Москву! Оглядываясь назад, вижу, что все куда-то провалилось... Шампанского бы теперь...

Соловьев затих. Александр Сергеевич в испуге встал. Свет погас. Потянула свою волынку виолончель. Когда свет зажегся - на скамейке в парке сидела Ильинская с книгой в руках.

Александр Сергеевич с Алексеем подошли к ней.

– Соловьев умер, - сказал Александр Сергеевич.

Ильинская уронила книгу на колени, вскрикнула.

– А Абдуллаева все нет, - сказал Алексей.
– Поехал за Машей.

Через полчаса к дому подъехала "скорая". Санитары вынесли тело Соловьева на носилках, погрузили в машину и повезли в морг.