— Лучше умереть, как Изабел!

Вспомнив эти слова, она покраснела. Когда она увидела, что в этом лесном безлюдье она одна с Пери — ее охватило какое-то беспокойство, какая-то смутная тоска, тревога, страх, причины которых она не могла понять.

Может быть, то было внезапное недоверие, гнев на индейца: зачем он спасал ее от гибели, одну из всей семьи?

Нет, дело было не в этом. Напротив, Сесилия знала, что несправедлива к своему другу, — он ведь совершил ради нее невозможное. Если бы не безотчетный страх, который овладел ею, она бы, верно, позвала его сама, чтобы попросить прощения за эти суровые и жестокие слова.

Девушка боязливо подняла глаза и встретила грустный, умоляющий взгляд Пери. Она смягчилась; она забыла обо всех своих страхах, и на губах ее появилась едва заметная улыбка.

— Пери!

Индеец снова задрожал, но на этот раз уже от радости. Он упал к ногам своей сеньоры, которая стала вновь такой же доброй к нему, какою была всегда.

— Прости Пери, сеньора!

— Это ты должен меня простить. Я обидела тебя! Но ты же сам знаешь: я не должна была покидать моего несчастного отца!

— Это он приказал Пери тебя спасти! — сказал индеец.

— Как это? — вскричала девушка. — Расскажи мне, друг мой.

Индеец рассказал Сесилии обо всем, что произошло в тот вечер, и довел свой рассказ до роковой минуты, когда весь дом взлетел в воздух от взрыва и превратился в груду развалин.

Он рассказал ей, как уговаривал дона Антонио де Мариса бежать вместе с нею и как фидалго отверг его план, сказав, что долг и честь требуют, чтобы он встретил смерть на своем посту.

— Бедный отец! — прошептала девушка, вытирая слезы.

Оба замолчали. Потом Пери закончил свой рассказ, упомянув о том, что дон Антонио крестил его и поручил ему спасти дочь.

— Так ты крестился?! — воскликнула Сесилия, и в глазах ее засветилась радость.

— Да, твой отец сказал мне: «Пери, ты теперь христианин, я нарекаю тебя моим именем!»

— Благодарю тебя, господи! — воскликнула девушка, сложив руки и поднимая глаза к небу.

Но, устыдившись этой радости, она закрыла лицо руками и вся зарделась.

Пери пошел собрать ей на завтрак сочных плодов.

Лучи солнца стали блееднее. Пора было плыть дальше чтобы, пользуясь вечернею свежестью, побыстрее добраться до селения гойтакасов.

Индеец робко приблизился к девушке.

— Что Пери теперь должен делать, сеньора?

— Не знаю, — нерешительно сказала Сесилия.

— Ты не хочешь, чтобы Пери отвез тебя в табу белых?

— Такова воля моего отца? Значит, ты должен ее исполнить.

— Пери обещал дону Антонио доставить тебя к его сестре.

Индеец спустил лодку на воду. Когда он взял девушку на руки, чтобы перенести ее в лодку, она в первый раз почувствовала, что сердце его бьется совсем близко.

Вечер был восхитительный: заходящие лучи солнца, просачиваясь сквозь листву деревьев, бросали золотистые отблески на белые цветы, которыми был усеян берег реки.

Воркованье горлиц доносилось из чащи леса; ветерок, теплый от испарений земли, был напоен ароматом полевых цветов.

Лодка заскользила по поверхности реки и легко, как речная цапля, понеслась вниз по течению.

Пери сидел впереди и греб.

На дне лодки, на ковре из листьев, которые разостлал Пери, полулежала Сесилия; погруженная в свои мысли, она вдыхала запахи прибрежных растений, запах свежего воздуха и воды.

Когда взгляд ее встречался со взглядом Пери, ее длинные ресницы опускались, прикрывая на мгновение глаза, томные и печальные.

Ночь была тихая.

Лодка скользила по реке, оставляя за кормой борозды пены; сверкнув на мгновение отраженным светом звезд, они потом исчезали, точно улыбка на устах женщины.

Ветер стих; от спящей природы веяло покоем бразильских ночей, теплых и благоуханных, исполненных чарующей прелести.

Плыли они в молчании. Эти два существа, затерянные в безлюдии, оказавшиеся вдвоем среди природы, не решались произнести ни слова, как будто боясь разбудить ночное эхо.

В памяти Сесилии вставала вся ее жизнь: беззаботные, спокойные дни ее тянулись как золотая нить. И нить эту вдруг с такой жестокостью оборвали. Но больше всего вспоминался ей последний год этой жизни, с того дня, когда в нее неожиданно вошел Пери, — тут воспоминания становились намного отчетливее и ярче.

Почему она так трепетно вопрошала эти дни покоя и счастья? Почему мысли ее упорно возвращались к прошлому, стремясь слить воедино события, которым она, в своем безмятежном неведении, раньше почти не придавала значения?