Это и было то страшное оружие, о котором упоминал дон Антонио, когда говорил Алваро, что господь дал ему силу уничтожить всех своих врагов.

Теперь кавальейро понял, почему дон Антонио заставил его взять с собою всех людей для спасения Пери и что он имел в виду, говоря, что сумеет отстоять свою семью один.

Бунтовщики тоже вспомнили слова дона Антонио о том, что все они в его руках и, стоит ему только сжать кулак, он раздавит их, как комок глины. Окинув помещение блуждающим взглядом, шестеро преступников хотели было уже спасаться бегством, но страх приковал их к месту.

Послышался шум голосов, и в дверях появился Айрес Гомес в сопровождении нескольких авентурейро.

Лоредано понял, что на этот раз он безвозвратно по-гиб, и приготовился дорого продать свою жизнь. Но неудача подстерегала его и тут: двое из его сообщников вдруг упали на пол, корчась в страшных судорогах, с воплями, взывавшими к сочувствию и состраданию.

Вначале никто не мог понять причины этой внезапной и жестокой смерти, но потом вспомнили о яде, и все стало ясно.

Люди, которых привел Айрес Гомес, скрутили Лоредано руки и, упав на колени перед доном Антонио, пристыженные и смущенные, стали умолять его простить их преступление.

Фидалго, не меняя позы, взирал на все эти события, следовавшие друг за другом с головокружительной быстротой; можно было подумать, что он, подобно богу-громовержцу, спокойно парит над человеческими страстями, бушующими у его ног.

— Ваше преступление из тех, простить которые нельзя, — сказал он, — но мы доживаем сейчас свои последние дни, а господь нам велит перед смертью прощать обиды. Встаньте, и приготовимся умереть, как подобает христианам.

Авентурейро поднялись с колен и, вытащив Лоредано вон из комнаты, вернулись к себе в галерею, чувствуя, что с души их свалилась большая тяжесть.

Теперь, после всех пережитых ужасов, семья смогла наконец хоть немного отдохнуть и прийти в себя. Несмотря на отчаянное положение, в котором они находились, примирение с восставшими принесло им какой-то проблеск надежды.

Один дон Антонио де Марис не тешил себя иллюзиями: этим утром он окончательно убедился, что, если айморе и не победят его силой оружия, они возьмут обитателей дома измором. Запасы продовольствия были на исходе, и только успешная вылазка могла спасти семью от голодной смерти, куда более мучительной и жестокой, чем мгновенная смерть от руки врага.

Фидалго решил, однако, испробовать все средства, прежде чем признать себя побежденным; он хотел умереть со спокойной совестью, с чувством исполненного долга и удовлетворением от мысли, что сделал все, доступное человеческим силам.

Он подозвал к себе Алваро и долгое время о чем-то говорил с ним вполголоса; они совещались, как привести в исполнение новый план, который мог их спасти.

В это время авентурейро, собравшись вместе, устроили суд над братом Анджело ди Лука и единогласно приговорили его к смертной казни.

После того как приговор был вынесен, они стали обсуждать, какую смерть следует избрать для беглого монаха. Мнения разделились: предлагались разные виды казни, один страшнее другого, но в конце концов было решено, что отступник должен умереть на костре; именно так инквизиция наказывала еретиков.

На площадке поставили высокий столб и обложили его дровами и хворостом; потом к этому столбу привязали Лоредано. Тот спокойно вынес все оскорбления и не проронил ни слова.

С той минуты, когда его выволокли из кабинета дона Антонио де Мариса, итальянцем овладело глубокое безразличие ко всему. Он понимал, что виноват и что ему не избежать самой суровой кары.

Однако, когда его привязывали к столбу, произошло нечто такое, что вдруг вывело этого совершенно уже отупевшего человека из состояния апатии.

Один авентурейро, из числа его бывших сообщников, подскочил к Лоредано и, сорвав с него пояс, показал этот пояс своим товарищам. Итальянец, видя, что у него отняли его сокровище, почувствовал боль, вероятно, более жестокую, чем та, какой он ждал от пламени костра; для него не могло быть пытки тяжелее, чем эта.

В последние часы единственным его утешением была мысль, что тайна, которой он владел, но уже не мог воспользоваться, умрет вместе с ним, что ни один человек на свете не станет обладателем сокровищ, ускользнувших из его рук.

Поэтому, когда авентурейро сорвал с него пояс, итальянец зарычал от бессильной злобы; глаза его налились кровью; он весь скорчился, и веревка, которой он был привязан, врезалась ему в тело.

В эту минуту он был отвратителен. На лице его появилось выражение, какое бывает у бешеного зверя; на губах выступила пена, дыхание стало похожим на змеиный свист, оскаленные, как у ягуара, зубы угрожали палачам, творившим над ним расправу.

Авентурейро только хохотали над отчаянием монаха, когда у того отняли его драгоценный документ; забавы ради они старались умножить его мучения, заверяя его, что, разгромив племя айморе, сразу же отправятся на розыски серебряных залежей.