— Позвольте же мне уйти.

— Я хочу просить вас об одном одолжении.

— Об одолжении?! Сию минуту?

— Да, сию минуту! Ведь я знаю, что вы идете на смерть, на верную смерть.

Голос ее срывался.

— Кто знает… увидимся ли мы еще на этом свете?

— Изабел! — вскричал Алваро, стремясь бежать от нее, от охватившего его самого волнения.

— Вы обещали исполнить мою просьбу?

— Скажите что?

— Прежде чем вы уйдете, прежде чем проститесь со мной навсегда…

Девушка глядела на Кавальейро взглядом, который притягивал, чаровал.

— Говорите, говорите!

— Умоляю вас, прежде чем мы расстанемся, оставьте мне что-нибудь на память! Что-нибудь такое, что осталось бы у меня в душе навсегда.

Она упала на колени к ногам Алваро, закрыв руками лицо, пылавшее от волнения и стыда.

Алваро поднял ее с колен, смущенную и устыдившуюся своего порыва, и, наклонившись над ее ухом, что-то прошептал.

Лицо Изабел озарилось радостью; она глубоко вздохнула, словно вбирая в себя пьянящее счастье.

— Я люблю тебя!

Эти слова Алваро проникли в сердце девушки благодатным дождем; она упивалась ими; ей казалось, что она слышит божественную гармонию и в ответ начинают звучать все струны ее души.

Когда она опомнилась, кавальейро уже не было — он вышел и присоединился к своим людям, которые его ждали.

Как раз в эту минуту Сесилия, забыв о всякой осторожности, подбежала к ограде и сделала Пери знак: «Жди помощи».

Маленький отряд под командованием Алваро и Айреса Гомеса, в течение трех дней стоявшего на посту в кабинете фидалго, спустился в долину.

Когда отважные авентурейро скрылись в лесу, дон Антонио де Марис собрал всю свою семью в зале и, усевшись в кресло, стал спокойно ждать. Он не выказывал ни малейшего страха перед бунтовщиками, которые находились всего в нескольких шагах от него и должны были непременно воспользоваться удобным случаем, чтобы на него напасть.

Дон Антонио был, однако, совершенно спокоен на этот счет. Заперев двери и проверив пистолеты, он попросил всех своих домашних соблюдать полную тишину, чтобы ни один шорох не мог ускользнуть от его слуха.

Внимательно приглядываясь и прислушиваясь ко всему, что творилось вокруг, он вместе с тем раздумывал над только что виденной сценой, которая глубоко его взволновала.

Он знал Пери и не мог понять, как это индеец, всегда такой разумный и прозорливый, пошел на столь безумный шаг — кинуться одному на целое племя.

Безмерная преданность Пери своей сеньоре, опасность их положения могли бы еще, пожалуй, объяснить подобное безрассудство, если бы фидалго не знал, каким спокойствием, хладнокровием и выдержкой отличался Пери, как он умел владеть собой в минуты опасности. Дон Антонио пришел к выводу, что в поступке Пери есть нечто загадочное и пройдет, может быть, немало времени пока все объяснится.

В то время как фидалго предавался своим мыслям, Алваро успел обойти лагерь индейцев и, воспользовавшись тем, что айморе были заняты своим празднеством, незаметно приблизился к ним.

Он был всего в нескольких шагах от Пери, когда касик занес над головою пленника тангапему.

Алваро поднял клавин и выстрелил; послышался свист, и пуля размозжила голову старика вождя.

Как только его товарищи подоспели и Алваро увидел, что айморе немного отступили, он повернулся к Пери, который безмолвно созерцал эту сцену.

— Идем! — повелительно сказал кавальейро.

— Я никуда не пойду, — бесстрастно ответил индеец.

— Твоя сеньора зовет тебя!

Пери скорбно склонил голову.

— Скажи сеньоре, что Пери должен умереть, что он умрет за нее. А ты уходи, пока не поздно.

Алваро взглянул на одухотворенное лицо индейца. Ему пришло в голову, что тот повредился в уме; кавальейро не мог понять этого бессмысленного упрямства.

Но в чертах Пери можно было прочесть только твердую решимость, которую спокойствие его делало еще непоколебимее.

— Итак, ты не слушаешься своей сеньоры?

С трудом выжимая из себя каждое слово, индеец сказал:

— Пери не повинуется никому.

В эту минуту рядом с ним послышался чей-то сдавленный крик. Обернувшись, он увидел, что назначенная ему в невесты индианка упала, пораженная стрелой. Один из дикарей пустил эту стрелу в Пери. Девушка кинулась прикрыть собою того, кого она полюбила, и стрела пронзила ей грудь.

Ее черные глаза, на которые уже легла тень смерти, последний раз взглянули на Пери и закрылись. Потом они открылись — в них уже не было ни блеска, ни жизни. Пери почувствовал прилив жалости к этому самоотверженному существу, которое, подобно ему самому, без колебаний жертвовало собой, чтобы спасти любимого.