– Сын Блуменфилда. Я понятия не имел, что он сюда проник. Теперь начнётся!

– Он всегда так себя ведёт?

– Всегда.

– Но почему старикан его слушает?

– Этого никто не знает. Может, тут дело в отцовской любви, а может, Блуменфилд считает, что сын приносит ему удачу. Лично мне кажется, старик убеждён, что ума у мальчика не больше, чем у среднего зрителя, и поэтому пьеса, которая понравится ребёнку, не сможет не произвести впечатления на публику. Соответственно, то, что ему не понравится, никто не пойдёт смотреть. Этот мальчик - чума, проказа и отрава. Его следовало удушить при рождении!

Репетиция продолжалась. Герой допел свою арию. Затем произошла перепалка между режиссёром и Голосом по имени Билл, который гремел откуда-то сверху. Потом на сцене вновь началась толкотня, и, наконец, настало время выхода Сирила.

Я так и не разобрался до конца, в чём заключался сюжет, но помню, что Сирил был каким-то английским лордом, приехавшим в Америку по определённым причинам. До сих пор он произнёс всего две фразы: <Эй, послушайте!> и <Да, клянусь своими поджилками!>, но так как я много раз слышал его роль, я знал, что скоро он начнёт заливаться соловьём. Откинувшись на спинку кресла, я приготовился слушать.

Он стал заливаться соловьём минут через пять. К этому времени страсти разгорелись. Голос и режиссёр разругались в пух и прах по поводу какого-то прожектора. А как только они немного угомонились, цветочный горшок упал с подоконника, чуть было не отправив героя в больницу. Короче, когда Сирил, стоявший как столб у пальмы, выбежал на середину сцены, чтобы оживить представление, атмосфера накалилась до предела. Героиня что-то говорила забыл, что именно, - а певцы хора во главе с Сирилом беспокойно топтались на месте - так всегда бывает перед исполнением номера.

Первая фраза Сирила была: <Эй, послушайте, знаете ли, вы не смеете так со мной говорить, знаете ли!>, и, по-моему, он заставил свою гортань работать с энергией и je ne sais quoi. Но, разрази меня гром, прежде чем героиня успела ему возразить, наш маленький веснушчатый друг вновь решил высказать протест.

– Папка!

– Да, мой мальчик?

– Этот тип никуда не годится.

– Какой тип, мой мальчик?

– С лицом как у дохлой рыбины.

– Но у них у всех лица как у дохлых рыбин, мой мальчик.

Казалось, ребёнок понял справедливость сделанного ему замечания. Он высказался более опредёленно.

– Этот урод.

– Какой урод? В середине?
– спросил старикан, указывая на Сирила пальцем.

– Угу. Дрянной актёришко.

– Я тоже так считаю.

– Зануда!

– Ты абсолютно прав, мой мальчик. Я давно за ним наблюдаю.

Когда разговор отца с сыном закончился, Сирил, до сих пор стоявший с отвисшей нижней челюстью, встрепенулся. Даже с заднего ряда, где я сидел, было видно, что уязвлённая гордость Бассингтон-Бассингтонов приготовилась к битве. Сначала у Сирила покраснели уши, затем нос, потом щёки, и через четверть минуты он стал похож на спелый помидор.

– Какого хрена вы имеете в виду?

– Какого хрена вы имеете в виду?
– проревел Блуменфилд.
– Не смейте кричать со сцены!

– У меня руки чешутся отделать этого маленького негодяя!

– Что?!

– Руки чешутся!

Старикан раздулся как мыльный пузырь и стал похож на воздушный шарик.

– Я вам, мистер!!! Как вас там!!!

– Я Бассингтон-Бассингтон, а добрые славные Бассингтон-Бассингтоны: я хочу сказать, Бассингтон-Бассингтоны не привыкли:

Блуменфилд в нескольких словах выразил своё мнение о Бассингтон-Бассингтонах и о том, к чему они не привыкли. Его сочную, яркую речь сбежалась послушать вся труппа. Счастливые лица выглядывали из-за кулис и кадок с пальмами.

– Ты не должен халтурить, когда работаешь на моего папку, - заявил веснушчатый ребёнок, укоризненно качая головой.

– Нос у тебя не дорос командовать!
– запинаясь, выкрикнул Сирил.

– Что такое?
– рявкнул старикан.
– Вы знаете, что этот мальчик - мой сын?

– Да, - ответил Сирил, - и я сочувствую вам обоим.

– Вы уволены!
– гаркнул Блуменфилд, раздуваясь до непомерной величины. Вон из моего театра!

* * *

На следующее утро, около половины десятого, когда я выпил чашку живительной влаги, Дживз вплыл в мою спальню и сообщил, что Сирил ожидает меня в гостиной.

– Как он выглядит, Дживз?

– Сэр?

– Как выглядит мистер Бассингтон-Бассингтон?

– Вряд ли я могу осмелиться, сэр, критиковать специфические особенности, присущие лицам ваших друзей.

– Я не об этом. Я имею в виду, он не выглядит недовольным, раздражённым, ну, в общем, сам понимаешь?

– По нему незаметно, сэр. В его поведении нет ничего необычного.

– Странно.

– Сэр?

– Нет, ничего. Пусть войдёт.

Должен признаться, я ожидал, что на Сириле отразятся события вчерашней битвы. Я думал увидеть страдальца с разбитой душой, так сказать, и трепещущим взором. Но Сирил не потерял своей жизнерадостности.