Пошел ты к черту, - подумала она и ответила ему взглядом.
– Мы уже пресытились войной.

Она слышала смех мексиканцев, которые лихо кружились на лошадях по двору, приводя в бешенство кур а, возможно, и лошадей, не привыкших к такому количеству мелких существ, снующих у них под ногами, из-за чего лошади становились на дыбы и ржали. Слышала, как щелкнул затвор, увидела, как высокий худой человек с индейской кровью, как у ее покойной матери, поднял карабин и выстрелил в утоптанную землю, как полетела грязь, а человек выстрелил снова, и на этот раз там, где раньше была курица, осталась только безголовая, бескрылая тушка, судорожно цепляющаяся за жизнь.

Все произошло очень быстро.

За исключением белого, который оставался спокойным и неподвижным, мексиканцы начали стрелять, гоняясь за курами с криками:

– Comida! Comida![1]– больше пугая, чем нанося вред птицам.

Она увидела, как Селин выглянула из сарая при звуках стрельбы и снова бросилась обратно, но толстяк, которого, как она позже узнала, звали Фредо, заметил ее и поскакал внутрь. Бросив взгляд на окно, она увидела отца, увидела, как он отвернулся, и поняла, что он пошел за своей винтовкой.

Когда толстяк выехал из сарая, Селин сидела перед ним на луке седла, извиваясь, брыкаясь и пытаясь царапаться. Мужчина смеялся. Как и его друзья. Даже белый улыбался. Она сделала три шага вперед и с размаху ударила толстяка тяжелым деревянным ведром по затылку, услышала звук, похожий на звук ударившегося о дно глубокого сухого колодца камня, почувствовала отдачу до самого плеча и с огромным удовлетворением увидела, как потекла кровь.

Мужчина взвыл и уронил сестру на землю, и только лука седла не дала ему свалиться с лошади, и, по ее словам, именно в этот момент в дверях появился отец, а белый выхватил револьвер и выстрелил четыре раза подряд. Отец упал назад за порог с пулей во лбу, и его кровь брызнула высокой дугой на старую деревянную перекладину над дверью.

Она не сказала нам, что чувствовала тогда, а мы не спрашивали. Вряд ли в этом была необходимость. Это было ночью перед тем, как мы пересекли Колорадо, и ее лицо, освещенное отблесками костра, выглядело как нечто древнее, высеченное из резного и отполированного камня. Мы ели бобы, соленую говядину, хлеб и гремучую змею, и она впервые по-настоящему заговорила с нами, и даже Матушка для разнообразия молчал.

Она нам сказала, что спросила у белого, как его зовут, и тот назвал свое имя. Она сказала ему:

– Забирай своих кур и уходи, Пэдди Райан.

А он ответил:

– Спасибо, мы так и сделаем.

Они слезли с лошадей, и первым делом схватили их, прямо среди кур во дворе.

Глава 2

Мы познакомились с Джоном Чарльзом Хартом в 1848 году, в год окончания Мексиканской войны, на территории, которая позже будет называться Аризоной, в быстро выросшем городке Гейблс-Ферри, расположенном на другом берегу реки Колорадо, между золотыми приисками Калифорнии на севере и Мексикой на юге. Я был пьян, мне едва исполнился двадцать один год, а Харт играл в карты с двумя мужчинами в салуне "Маленькая Фанни". Я видел его там почти каждый вечер, но мы никогда не разговаривали друг с другом.

Если бы в январе не нашли золото в Саттерс-Милл, ни у "Маленькой Фанни", ни у городка, если уж на то пошло, не было бы причин для существования. Конечно же, не Мексика привлекала основную массу паломников. Но здесь река сужалась, и это место как нельзя лучше подходило для переправы, поэтому старый буян по имени Гейбл построил такую переправу и обслуживал ее с помощью дробовика и пары хорошо обученных собак. Это была всего лишь примитивная баржа с тросом, которую, как все знали, река поглотит целиком во время паводка, но пока она делала свое дело, и слухи о ней распространялись.

Я был там практически с самого основания городка. Видел, как сюда привозили бочки с виски и бильярдные столы, модную и готовую одежду, как каждый день сюда стекались карточные шулеры и проститутки, трапперы, торговцы и старатели. Примерно через месяц появились импровизированный салун и бордель, галантерейный магазин и еще один салун, конюшня и бакалея. Фактически все необходимое, кроме церкви, школы и тюрьмы.

Хотя большинство считает, что нужнa былa только последняя.

Цены взлетели до безумия. На другом берегу реки новоиспеченные старатели намывали золота на сто двадцать пять долларов в день, и все это знали. В Гейблс-Ферри можно было разбить палатку, поставить внутри несколько раскладушек и брать за ночлег по доллару за ночь, и многие были готовы платить. Старая ржавая свинина, оставшаяся со времен войны, и засохшие, изъеденные червями яблоки стоили до семидесяти пяти центов за фунт. В галантерейном магазине Рирдона хорошую флягу отдавали за десять долларов серебром. Для сравнения: проститутка в "Маленькой Фанни" стоила доллар.

Я и сам не знал, какого черта там ошивался.

Я зарабатывал приличные деньги своими репортажами о послевоенном восстановлении и нерегулярными рассказами о золотой лихорадке для газеты "Нью-Йорк Сан", но это был не тот стабильный доход, который я имел во время войны - когда статьи с подписью Мэриона Белла появлялись в газете еженедельно или раз в две недели. Деньги из отцовского поместья в Массачусетсе не могли течь бесконечным потоком. Учитывая цены в Гейблс-Ферри, я пропивал их с ужасающей скоростью. Пытался забыть то, что видел в Мехико.