Дневник не произвел ожидаемого товарищем Балташем эффекта. Акбилек посчитала, что виновна в этой неприглядной истории девица Кулян. Товарищ Балташ настаивал на вине Акбалы. И чем больше он говорил о скверных чертах своего приятеля, тем сильнее в Акбилек вскипало раздражение. Она ничего не хотела более слышать, в ней осталось лишь одно желание: уйдите, уйдите от меня!

— И что тут особенного? С каждым может случиться все.

Нет! Он не отстает, говорит и говорит о том, что Акбала совершенно не такой человек, как она его себе представляет… Потерявшись окончательно, она произнесла то, что и не ожидала от себя:

— Что туг? И я не такая… девушка. Я хуже, я рожала без мужа!

Ничего не скажешь — удивила товарища Балташа, но так и не смогла от него избавиться. Так и не отстал, а наоборот, принялся расспрашивать о том, о чем она проговорилась. Терпеливо выслушал и со словами: «Вы правильно сделали, что все рассказали мне», наконец, ушел.

Через день Акбала прислал Акбилек записку с просьбой прийти в парк Маркса. Пришла. Явившийся на встречу Акбала был хмур, говорил сквозь зубы:

— Вы ничего не хотите мне рассказать о вашем прошлом?

— Нет, — ответила опешившая Акбилек.

Не крути. С Балташем ведь поделилась. Я хочу услышать правду. То, что ты рассказала о себе, — правда?

Правда, — ответила Акбилек.

— Если так, то наши пути разошлись. Ведь я считал вас девушкой, — и удалился по культурно устроенной Парковой дорожке.

Акбилек осталась сидеть одна на деревянной скамейке. Сидит и никак уразуметь не может, что же произошло.

«Рассвет Зайсана» проревел дважды.

С парохода торопливо сходили модно одетые женщины.

На палубе, облокотившись на перила, стояла белолицая, черноглазая, стройная женщина в прекрасно сшитом платье, с белой шелковой панамой на голове и смотрела на суетившихся на пристани людей.

Раздался последний пароходный гудок, женщина подошла к открытому иллюминатору каюты первого класса и что-то произнесла. Те, к кому она обратилась, не медля, вышли на палубу. Один из них — Балташ. Его двое спутников когда-то работали с ним, вде-то учились вме сте. Семипалатинские приятели вот уже третьи сутки принимали Балташа с супругой, возили на остров, прогуливались по городу, теперь же, оттягивая прощание, договаривали друже ские беседы на пароходе. Балташ, как истинный путешественник, угостил приятелей пивом и, продолжая увлеченно разговаривать, прошел с ними на нос парохода.

У семипалалинцев были веские причины проявить всяческое уважение к гостю. Как-никак,

Балташ занимал одну из комиссарских должностей в столице республики. Понятно и простительно губернскому люду таскаться за столичным визитером, как детишкам за отцом, приехавшим с базара с торбами, полными гостинцев.

Балташ — видный коммунист, способный ответить на любой политический вопрос, опытный служащий, готовящий резолюции. Балташ — молод, но не преувеличим, если назовем его даже патриархом советской службы, а его приятелям еще предстоит прошагать те ступеньки, которые он уже миновал, поднимаясь вверх. Он служил в Акмоле и Семипалатинске, и в Уральске, и Букеевской губернии, ему знакомы все канцелярские хитросплетения, кадровые вопросы, общается запросто со знаменитостями, а посему и весь мир, можно сказать, лежит у его ног. И хотя он не относился к первым партийным лидерам, но его начальственное кресло подперто со всех сторон — не качнется. Он мог и грамотно раскритиковать кого надо, и вовремя сослаться на нужный авторитет, отстоять свое мнение на любом совещании, в общем — государственный муж. Товарищ Балташ отличался уважением к самостоятельным взглядам, любил подчеркнуть: товарищи, хотя товарищ К. шагает не в ногу с массами, а идет своим путем, я его приветствую. Был принципиален и всегда указывал на ошибки товарищам, и если товарищи не реагировали, мог пойти на самый решительный разрыв отношений. Но умел и дружить.

Друзья интересовались:

— А как там Акбала?

— А что с ним станет? Жив-здоров Акбала. Живет своими мечтаниями. Берется, как всегда, за какие-то немыслимые дела, и вперед, сломя голову. Как прежде ораторствует напропалую, — и улыбнулся.

— А как там этот?..

— Уай, забудь о нем! Он себя считает великим хитрецом, способным обдурить всех на свете. Да ще в наше-то время найдешь простачков? Исхитрился прямо весь. Не перспективный товарищ.

Вот, о каждом человеке Балташ имел свое мнение.

«Рассвет Зайсана» взревел третий раз.

Балташ с компанией подошел ко все еще стоявшей у перил обладательнице белой панамы. Узнали? Акбилек.

— До свидания, товарищи!.. Так и поступите! — Балташ крепко на прощание пожал товарищам руки.

— До свидания! До свидания! — приятели Балташа попрощались и с Акбилек и поспешили сойти с трапа на пристань.

«До-о!.. До-о!.. До-о!», — пытался вторить людям пароход.

Провожающие, со слезами и улыбками, жадно вглядывались в лица отплывавших пассажиров парохода и что-то непонятное кричали вслед отходившей корме. Сердца забились сильнее. Пароход захлопал лопастями колес по воде, как старый пес языком по жиденькой похлебке. В воздухе над пристанью замельтешили воронами шляпы и бабочками — шелковые платочки, головы поникли, слезы покатились по щекам. Пассажиры столпились на задней корме парохода в позах: «И мы с вами не желаем расставаться».

На палубе парохода загремел военный духовой оркестр: медные трубы, барабан и литавры выводили бодрый марш, пульс Акбилек участился, душа качнулась вместе с вольной волной. Она тоже помахивала беленьким платочком. Сердце сжималось, словно она навсегда прощалась с очень дорогим ей человеком, бесконечно жалея его. Дорогой ей человек, конечно, Камиля.

«Бедняжка Камиля не смогла прийти на пристань. Если ничего ужасного с ней не произошло, все равно ей оставалось жить, как покалеченной птице в клетке!» — думала Акбилек о ней, вспоминая день, проведенный на иртышском острове. Вспомнился ей и