Стоит ли удивляться, что человек вроде сэра Бойвилла, всецело сосредоточенный на своем непомерном эго и вместе с тем опасающийся малейшего удара по самолюбию; гордящийся супругой, ибо, столь прекрасная и вызывающая всеобщее восхищение, она целиком принадлежала ему, — стоит ли удивляться, что этот тщеславный и уязвимый человек обезумел от ревности, потеряв такое сокровище, да еще в результате предательства и скандала? Он любил жену, поскольку считал, что та испытывает к нему нежные чувства, но оказалось, что она любила другого; он уважал ее безукоризненную честность, а, как выяснилось, она все время ему лгала. Если бы она открыто заявила о предательской страсти, признала свои терзания и, обнажив перед ним сердце, сказала бы, что предпочла сохранить его честь и счастье, несмотря на то, что из-за слабости ее натуры другой украл часть того чувства, которое должно было всецело принадлежать ему, — если бы она все это сделала, с какой нежностью он бы ее простил и с какой благородной стойкостью стерпел бы ее недостаток; каким благородным и милостивым человеком себя бы показал! Но вместо этого она притворялась великодушной; он искренне был ей признателен, а она лишь изображала верность долгу. Он думал, что держит в руках цветок, который способен только благоухать, но семя было ядовито, и сердцевина цветка обратилась в пыль и горький пепел.

Рассуждать на эти темы всегда болезненно; с какой стороны ни посмотри, едва ли возможно представить более печальные жизненные обстоятельства. Человек счастлив, когда достигает желаемого и надеется обладать им вечно. Сэр Бойвилл всегда отличался скептицизмом и подозрительностью, но, встретив Алитею, поверил, что вытянул счастливый билет, что честь супруги — прозрачный безупречный хризолит, и даже если в душе считал, что она не относилась к нему с должным почтением, недостаточно гордилась своим статусом и не смотрела на окружающих свысока, как подобает его супруге, ее многочисленные добродетели и прелести компенсировали эти изъяны и ему было не на что жаловаться. Ее чувствительность, жизнелюбие, ум, таланты и поразительное обаяние, несомненно, принадлежали ему, и потому она казалась ему обворожительной. Когда же раскрылась ее неверность, она лишилась своей короны и ее достоинства рассыпались в прах; теперь она лежала поверженная, опозоренная и никчемная, а все то, к чему она относилась с осуждением и неприязнью, — себялюбие, бессердечность и холодность — возвысилось в его глазах до добродетели.

Тщеславие сэра Бойвилла возвело его на пьедестал; ему нравилось воображать, как он говорит: «Взгляните на меня, вы не увидите изъяна! Я богат и высокороден. Моя жена — предмет всеобщей зависти, а дети унаследуют наши добродетели! Я преуспеваю, мне ничего не грозит — вы только на меня посмотрите!» И вот, стоя на своем пьедестале, он превратился в мишень для насмешек; теперь его жалели! Ах, как он себя ненавидел; как ненавидел ту, что довела его до этого! В их счастливые дни он часто воображал, что крепко любит ее, и был готов поступиться даже своей гордостью, поддаваясь ее кротким уговорам. Он верил, что само Провидение сотворило это прекрасное безупречное существо и его жизнь может быть идеальной. Месяцами, днями, часами он видел перед собой ее лицо, наблюдал за проявлениями ее восхитительных качеств и за ее трепещущей хрупкостью, никнувшей от любого прикосновения и вновь оживавшей от ласкового слова; ее порывистость — не вспыльчивость, а возбудимость чувств, на которых все оставляло внезапный и глубокий отпечаток, — пробуждала одновременно восхищение и желание оберегать ее, как благоухающий экзотический цветок, перевезенный из родного солнечного климата в суровый северный край. Вспоминая, как боялся за нее, он приходил в бешенство; забыв о мужской чести, он прислуживал ей и часто отказывался даже заниматься своими прожектами, опасаясь, что те повредят деликатные струны ее души; в своих воспоминаниях он видел себя ее лакеем, а все ради любви, которую она обратила на другого; ради того, чтобы сохранить честь, которая теперь была безжалостно поругана.

Напрасно даже пытаться описать всю остроту его ревности; лишившись столь прекрасного и дорогого человека, всякий будет испытывать печаль, но к печали сэра Бойвилла примешивался гнев оттого, что она его оставила; отчаяние при мысли, что он ее больше никогда не увидит, сочеталось с яростным желанием узнать, что на голову той, кого он прежде охранял от всякого зла, обрушиваются всевозможные несчастья. Ко всему этому добавлялось горе из-за детей. Его сын, прежде такой свободный и жизнерадостный, веселый и игривый, средоточие отцовских чаяний, превратился в угрюмого, несчастного, убитого горем мечтателя. Его маленькую дочку, чудесное создание, которое он любил больше всего на свете, у него отняла небрежность няни: через год после исчезновения матери девочка умерла от детской болезни. Если бы мать была рядом с ней, то никогда не допустила бы такого недосмотра. Сэру Бойвиллу казалось, что в его жизни не осталось ничего хорошего; последнее золотое яблоко оторвалось от ветки, и несчастья поглотили его. Всей душой он презирал ту, что стала причиной бедствий, и страстно желал ей отомстить.

Прошло два года. От беглецов по-прежнему не было вестей, и стало ясно, что у загадки может быть только одна разгадка. По всей видимости, Алитея с любовником поселились в далекой стране под вымышленными именами. Если так было на самом деле, сердце любого человека дрогнуло бы при мысли о том, как несчастна бедная женщина, чье имя на родине покрыто позором; как тягостно ей размышлять о покинутом домашнем очаге, украшением которого она так долго являлась, и о неуемной тоске и страданиях своего обожаемого сына. Оставалось лишь пугливо предполагать, что именно не позволяло ей вернуться, но одно можно было сказать совершенно точно: если она была жива, то наверняка чувствовала себя несчастной. Если бы сэр Бойвилл задумался о ее состоянии, он наверняка порадовался бы такому горю. Но ее чувства его не интересовали; он желал лишь отмщения и хотел, чтобы память о ней никогда больше с ним не связывали. Попытки отыскать беглецов в Америке и затянувшиеся ложные надежды отсрочили этот процесс. Наконец он с воодушевлением взялся за оформление развода. У него была тысяча очевидных причин его желать; такому гордецу, как сэр Бойвилл, казалось, что лишь тогда ничего не будет ему досаждать, когда она перестанет носить его фамилию и лишится всех прав, всякой связи с ним. Учитывая исключительные обстоятельства дела, развод можно было получить лишь постановлением парламента; в парламент он и обратился.

В этом поступке не было ничего предосудительного; сэром Бойвиллом двигало стремление защититься и отомстить. Кроме того, он радовался огласке, так как намеревался доказать свою невиновность всему свету. Он обвинил супругу в тяжком преступлении, и на ее безупречной репутации теперь лежало несмываемое пятно. Он обвинил ее в супружеской неверности и пренебрежении материнскими обязанностями в обстоятельствах, делавших ее не просто обычной преступницей. Но что, если он ошибался? Что, если страсть исказила его взор и человек менее заинтересованный, оценив нанесенную ему обиду, постановил бы, что его супруга злосчастна, но преступницей не является? Постановление о разводе означало, что факты расследовали и оценили несколько сотен самых высокородных и образованных его соотечественников. А огласка, возможно, помогла бы раскрыть новые сведения. Это казалось ему справедливым, и, хотя гордость противилась при мысли, что о нем начнут судачить, он не видел другого выхода. Напротив, в откровенном разговоре один из его друзей сообщил, что многие считали странным, почему он раньше не прибегнул к этому средству. Его пассивность вызывала удивление и даже осуждение. Подобные намеки чрезвычайно его разозлили, и он взялся за осуществление своего плана со свойственными ему спешкой и упорством.

После предварительных слушаний суд счел необходимым вызвать Джерарда для дачи показаний в палату лордов. Сэр Бойвилл выставил свою пропавшую жену преступницей, погрязшей в заслуженном позоре, испорченной до мозга костей и справедливо осужденной; так убедительны были его обвинения, что все без колебаний встали на его сторону и пожелали освободить его от законных обязательств, которые могли нанести ему существенный вред, покуда она продолжала носить его фамилию. Его честь также пострадала. Его честь, ради сохранения которой он готов был отдать жизнь: он доверил ее Алитее, считал, что она чтит его доверие, и оттого любил ее больше. Но она оказалась гнусной предательницей; теперь все, кто уважал обычаи этого мира и законы общества, а главное, все, кто его любил, должны были выступить в его защиту и лишить ее всех благ, которые она могла бы от него унаследовать.

Кроме того, он считал, что сын должен разделять его негодование и помогать ему осуществить план мести. Джерард был всего лишь маленьким мальчиком, но нежность его матери, его собственная восприимчивая натура и страдания, которые он пережил из-за ее побега, рано познакомили его с суровой реальностью жизни и внушили ему обостренное чувство справедливости. Его отец считал, что мальчик уже способен формировать свое мнение и исходить из мотивов, которые обычно непонятны детям в столь юном возрасте. И верно, Джерард действительно отличался независимым мнением и упрямо лелеял в своей душе идеи, не делясь ими ни с кем. Он понимал, почему его отца жалеют, почему на матери лежит позорное клеймо; улавливал тайный смысл шепотков, подмигиваний, скрытых намеков. Он все понимал и, как поэт, мечтал найти слова, что острым мечом способны были бы пронзить всю эту ложь.