— Лишь через год после их возвращения из-за границы произошли события, оказавшиеся губительными для семейной жизни миссис Невилл. Не знаю даже, с чего начать эту повесть — настолько запутанна и туманна эта история; катастрофа окутана тайной, которая так и не была раскрыта; об этом деле известно совсем немного, а то, что известно, — всего лишь домыслы, передававшиеся из уст в уста, да и тех, простите мне мою деревенскую метафору, скорее маленькая тележка, чем воз. Миссис Невилл была замужем за сэром Бойвиллом почти десять лет и за это время ни разу не совершила ничего, что вызвало бы неодобрение даже у самых бдительных блюстителей морали; ни разу она не пошла наперекор своей честности и прямоте, которые сдерживали ее нрав, одновременно пылкий и неуверенный. Чтобы так запятнать ее репутацию — а она запятнана хуже некуда, — понадобились поистине исключительные обстоятельства, и мы до сих пор не знаем, кто был главным виновником. Результат же очевиден: еще вчера миссис Невилл была уважаемой женщиной и любимой женой, матерью, чье существование всецело зависело от благополучия ее детей и чья нежная любовь воздействовала на них, как теплые солнечные лучи на распускающийся бутон цветка. Но неожиданно она пропала. Обстоятельства ее исчезновения окутаны молчанием и тайной, а домыслы рисуют картину бесчестья, составленную из обрывочных фактов, которые нам удалось собрать.

Вернувшись из-за границы, семейство снова отправилось в свое загородное поместье в Дроморе, и в тот период, о котором пойдет речь, мистер Невилл уехал в Лондон по делам. Он должен был вернуться через неделю, однако отъезд затянулся почти на два месяца. Жена регулярно писала. В письмах больше рассказывала о детях и доме, чем о себе, но письма были пронизаны добротой; она говорила, что ее материнское сердце греет предвкушение счастья, которое принесут ей дети, и будет оно даже больше того, что она испытывает сейчас. В каждой строчке ощущалось спокойствие и удовлетворение семейной жизнью; каждое слово этих писем рождалось в уме, где не могли прятаться скрытые чувства, потаенные и порочные мысли. В этот дом, где царили красота и благородство, сэр Бойвилл возвращался, как он утверждает, с нетерпением и радостью. Он должен был приехать в определенное время и явился точно в назначенный день и час. Было одиннадцать вечера. Карета промчалась по имению; дверь дома оказалась открыта нараспашку; на пороге стояли несколько человек, чьи лица выражали куда более сильное любопытство и тревогу, чем обычно увидишь в английском доме; когда сэр Бойвилл вышел из кареты, слуги вытаращились на него и с ужасом переглянулись. Правда скоро выяснилась. Примерно в шесть вечера миссис Невилл, в отсутствие мужа ужинавшая рано, пошла прогуляться в парке с Джерардом; с тех пор их никто не видел.

Когда сгустилась тьма, поднялся яростный ветер и началась гроза, длительное отсутствие хозяйки встревожило слуг, и они отправились на поиски. Они обнаружили ключ хозяйки в замке небольшой потайной калитки, за которой начинался парк. Прошли по дорожке, но следов миссис Невилл не обнаружили. Проверили другую тропу, но тоже ничего не нашли. Тогда парк прочесали более тщательно; затем снова вернулись к тропинкам и лужайкам, но тщетно. Решили, что она укрылась от грозы, и тут в головы всех пришла страшная мысль, что она не нашла лучшего укрытия, чем одинокое дерево или стог сена, и в нее попала молния. Оставалась еще слабая надежда, что она вышла на дорогу навстречу мужу и могла вернуться вместе с ним. Его приезд отнял эту надежду.

Подняли всю деревню. Слуг и крестьян разослали в разные стороны; кто-то ехал верхом, кто-то ушел пешком. Хотя дело было летом, ночь выдалась ненастной, бушевала буря; свирепствовал западный ветер, высокие деревья клонились к земле, ревела и завывала непогода, сбивая с толку и препятствуя попыткам услышать крики и различить посторонние звуки.

Дромор расположен в живописной, но дикой и малонаселенной части Камберленда, на краю равнины, формирующей побережье; перед спуском к морю рельеф перестает быть ровным и испещрен холмами, лощинами и рвами. Наверху нет тропы, которая вела бы к морю, но, ступив на дорогу, ведущую в Ланкастер, они приблизились к океану, и промежутки между порывами ветра заполнились далеким ревом волн. На этой дороге, на расстоянии около пяти миль от дома, нашли Джерарда. Тот лежал в состоянии, близком к ступору; это, конечно, был не сон: одежда насквозь промокла от дождя, руки и ноги онемели от холода. Когда его нашли и привели в чувство, он начал дико озираться и звать мать; ужас читался на его лице, и, казалось, он повредился умом от внезапного чудовищного потрясения. Его отвели домой. Отец подбежал к нему и бросился расспрашивать, но мальчик лишь кричал, что у него «увели маму»; его жалобный крик — «Вернись, мама, остановись! Остановись ради меня!» — наполнил всех присутствующих ужасом и отчаянием. Скорее послали за врачом; тот обнаружил, что у мальчика поднялся жар, вероятно из-за испуга и пребывания под открытым небом во время грозы, а также потому, что он уснул в мокрой одежде на холоде. Прошло много дней, прежде чем угроза его жизни миновала и он перестал бредить, и все равно он продолжал кричать, что его маму «увели» и та не желала подождать его и остановиться. Часто он пытался встать с кровати и отправиться ее искать.

Наконец рассудок к нему вернулся; он стал понимать, где находится, и туманно припоминать события, что непосредственно предшествовали его болезни. Его пульс успокоился, сознание восстановилось, он лежал молча и неотрывно смотрел на дверь своей комнаты. Наконец он забеспокоился и стал звать мать. Привели мистера Невилла — тот просил послать за ним, когда к сыну вернется способность рационально мыслить. Джерард бросил на отца разочарованный взгляд и снова пробормотал: «Я хочу к маме».

Опасаясь, что душевное смятение вновь приведет к лихорадке, отец ответил, что мама устала и спит, поэтому ее нельзя тревожить. «А когда она вернется? — воскликнул мальчик. — Тот человек не увел ее насовсем? Карета приехала?»

Эти слова всколыхнули утихшие было тревоги. Боясь допрашивать мальчика напрямую и не желая его напугать, мистер Невилл послал к нему няню, что заботилась о нем с младенчества, и поручил ей выудить у ребенка сведения. История Джерарда была безумной и странной, и, надо отметить, все рассказанное той женщине несколько отличалось от версии, которой он придерживался впоследствии, — не сами факты, но оттенки. Его отец объясняет это попытками обелить мать; сам же Джерард утверждает — и я ему верю, — что время и опыт помогли ему понять мотивы ее действий и пролили свет на слова и поступки, которые ему запомнились, и обстоятельства, что прежде казались непонятными, предстали как на ладони, когда он осознал истинный смысл обрывков разговора, что сперва казались его лишенными.

Итак, он рассказал няне, что мама повела его на прогулку по парку, отперла своим ключом калитку, ведущую на тропинку, и там ее ждал джентльмен.

— Видел ли он этого джентльмена раньше? — поинтересовалась Элизабет.

— Нет, он его не знал, и незнакомец не обратил на него внимания; он слышал, как мама назвала его Рупертом. Мама взяла незнакомца за руку, и вместе они пошли по тропинке; Джерард иногда забегал вперед, а иногда шел рядом с мамой. Взрослые серьезно разговаривали; один раз мама заплакала, и он, Джерард, очень рассердился на джентльмена за то, что тот довел маму до слез; он взял ее за руку и стал умолять оставить незнакомца и уйти, но она поцеловала мальчика и велела ему бежать домой, сказав, что они скоро последуют за ним.

Но они не повернули, а дошли до места, где тропинка выходила на большую дорогу. Там они встали и продолжили беседовать; мама как будто прощалась с незнакомцем, и тут на полном ходу подъехала карета и встала рядом. Это был открытый экипаж, коляска с откинутым верхом; когда она остановилась, мать подошла к ней, а незнакомец, оторвав ее руку от руки ребенка, подсадил мать в карету и вскочил следом, крикнув Джерарду: «Запрыгивай, сынок!», — но не успел Джерард это сделать, как возничий хлестнул лошадей, и коляска резко тронулась с места, а лошади мгновенно перешли в галоп. Он слышал крики матери: «Мое дитя! Мой сын!» Ее горестный вопль звучал у него в ушах; мальчик бежал за коляской что было сил; та скрылась из виду, но он все бежал. Должна же она затормозить, думал он, и тогда он их нагонит; его звала мама — и плача, запыхавшись и глотая воздух, он бежал по дороге. Коляска давно уехала, солнце село, поднялся порывистый ветер и принес грозу, но мальчик не останавливался, пока не иссякли детские силы. Тогда он бросился на землю, чтобы отдышаться. Слыша звук, похожий на стук колес, он вздрагивал, но то было лишь завывание ветра среди деревьев и хриплый рокот теперь уже далекого грома; два или три раза он поднимался и пробегал немного вперед, пока совсем не промок и не изнемог. Тогда он лег на землю, горько заплакал и приготовился умереть.