Однажды утром, когда Фолкнера обуревали эти тягостные думы, а Элизабет тщетно пыталась притвориться здоровой и бодрой, хотя медленный шаг и бледность свидетельствовали об обратном, в их тихий дворик заехала карета, и объявили о приходе посетителя. Гостьей оказалась леди Сесил. Элизабет почти о ней забыла и больше не думала встретить ее снова, но эта дама, чей ум был очарован красотой и добродетелью преданной дочери в момент их встречи, никогда не переставала надеяться найти Элизабет и возобновить знакомство. Она, впрочем, не рассчитывала увидеть Фолкнера живым и часто размышляла, как сложится судьба дочери после его смерти; они с семьей оставались за границей до весны того года, а вернувшись в Лондон, леди Сесил через мисс Джервис узнала, что Фолкнер жив и они с Элизабет поселились в Уимблдоне.

Леди Сесил повсюду была желанной гостьей, так как создавала вокруг себя атмосферу жизнерадостности и теплой доброты, и находиться с ней рядом всегда было приятно. Фолкнер не видел ее в Ливорно и только краем уха слышал, как упоминалось ее имя, но теперь она сразу расположила его к себе, а когда принялась горячо нахваливать Элизабет и взглянула на ее изменившийся вид с нескрываемым огорчением, его сердце растаяло, и он готов был попросить ее помощи в решении его проблемы. Но он не успел: леди Сесил предложила помощь прежде, чем к ней обратились. Она слышала, что Элизабет советовали уехать в другой климат, и догадалась, что причиной болезни являлась чрезвычайная тревога за отца; тогда она решила, что ее красивый дом и веселая компания ее семейства станут для девушки лучшим лекарством.

— Я не приму отказ, — сказала она, пригласив отца с дочерью к себе в дом. — Вы оба должны приехать; лорд Сесил на два месяца отбыл в Ирландию проведать свое поместье, а наш маленький Джулиус приболел, и я не смогла поехать с ним. Я поселилась рядом с Гастингсом; воздух там целебный, места красивые; я веду спокойную уединенную жизнь и уверена: мисс Фолкнер у меня в гостях скоро поправится.

Приглашение было столь теплым и искренним, что Фолкнер принял его не колеблясь. Но немного изменил условия, настояв, что Элизабет должна сопровождать леди Сесил одна. Визит должен был продлиться два месяца, и отец пообещал, что через месяц присоединится к дочери. Он объяснил свое решение разными предлогами, но истинная причина заключалась в том, что врачи, судя по всему, считали короткую разлуку с ним необходимой для выздоровления пациентки. Элизабет согласилась, ведь ей не терпелось поправиться; она надеялась, что смена климата восстановит ее силы. Вскоре обо всем условились, и через два дня две женщины отправились в Гастингс, где леди Сесил ждала семья; она явилась в Лондон только с мужем, чтобы проводить его в Ирландию, и он уже уехал.

— Думаю, дня через три под моим присмотром ты почувствуешь себя хорошо, — сказала леди Сесил, когда они устроились в ее дорожном экипаже. — Хочу, чтобы ты снова стала такой, какой была в Италии. Такая юная девушка, от природы пышущая здоровьем, быстро восстановится! Ты себя перегрузила; твой энергичный ум слишком силен для твоего тела, но отдых и забота поправят дело. Мы будем очень счастливы, я нисколько в этом не сомневаюсь; мои дети — настоящие маленькие ангелы, они будут развлекать тебя, когда захочешь, и не станут путаться под ногами. Я же стану твоей главной сиделкой, а мисс Джервис, благослови Господь эту чудачку, будет во всем меня слушаться. Дом стоит в очень живописном месте, а, помимо моих домашних, я жду в гости своего брата Джерарда; тебе он должен понравиться. Я о нем не говорила? Наверно, нет, но ты его полюбишь, и он определенно будет от тебя в восторге. Он очень серьезный — нет, по правде говоря, он грустный, — но эта грусть в тысячу раз интереснее веселости обычных людей. Она полна благородных мыслей и нежных чувств. Я и не думала — не мечтала, — что во всем свете есть человек, похожий на него, пока не увидела тебя. Тебя так же мало занимают мирские заботы; твои идеи так же благородны и возвышенны, ты сопереживаешь людям, и твои мысли выходят за рамки ограниченного круга мелочных хлопот, занимающих и тяготящих умы обычных людей, не способных ни видеть, ни ощущать ничего, кроме своего лилипутского «я»! Лишь в одном ты не похожа на Джерарда, — добавила она. — Ты молчалива, но весела, а он, хоть и более общителен, слишком меланхоличен. Вижу в твоих глазах любопытство, но, увы, не могу раскрыть тебе причину несчастья моего брата. Его дружба, которую я высоко ценю, зависит от моего умения хранить клятву, а я пообещала никогда ни с кем не обсуждать его печали. Могу лишь сказать, что причиной всему его чувствительная натура и уязвимая гордость, задеть которую слишком легко; впрочем, из-за них я люблю его в десять тысяч раз сильнее. Ему уже лучше, чем было, и, надеюсь, время и рассудок полностью излечат его от бесполезных сожалений, отравляющих его жизнь. Однажды зародится новое сильное чувство и разгонит облака. Я молю об этом, и, хотя люблю его всей душой и сочувствую его горю, все же считаю, что оно преувеличено и не стоит таких страданий; увы, ничего уже не изменить, но можно просто забыть о печалях.

Элизабет с некоторым удивлением выслушала рассказ еще об одном достойном юноше, который тоже был несчастлив, а про себя подумала: «Кажется, он похож на Невилла, но, когда я его увижу, мне будет ненавистна сама мысль, что нашелся еще один столь же благородный, добрый и интересный юноша!» Впрочем, вслух она этого не сказала и лишь спросила:

— А ваш брат старше вас?

— Нет, младше; ему всего двадцать два года, но страсти и меланхолия терзают его почти с младенческих лет, и из-за них у него не было нормального детства; теперь он обладает всем, чем прекрасна юность, но свободен от ее глупостей. Прости мне мой энтузиазм, но, когда ты его увидишь, тебе самой станет интересно.

«Сомневаюсь, — подумала Элизабет. — Я уже растратила свой энтузиазм и возненавижу себя, если заинтересуюсь кем-то, кроме Невилла». Из-за этой подспудной мысли обильные похвалы, которыми леди Сесил осыпала своего брата, показались Элизабет почти безвкусными. Она мысленно перенеслась в Марсель, вспомнила неусыпное внимание Невилла, их прощальный разговор и наконец снова задумалась о странной реакции Фолкнера на встречу с ним и его просьбу никогда больше не упоминать этого имени. Ей снова стало любопытно, что это значило, и она отвлеклась; леди Сесил решила, что она устала, и позволила ей погрузиться в молчаливые думы.

Дом леди Сесил стоял на холме с видом на бухту Фэйрлайт поблизости от Гастингса. Всякий, кто бывал на этом побережье, помнит неповторимую красоту его скал, холмов и рощ. Лощины в этой местности покрыты дубовыми зарослями, те же низкорослые подстриженные дубы формируют живые изгороди и украшают не только просторный пейзаж, но и каждый овражек и уединенный уголок; в соседстве с дубами всегда произрастает папоротник, придающий полянам сходство с дремучим лесом. Сам дом был огромным, светлым и комфортабельным; его окружала большая территория, а с некоторых точек открывался вид на море, живописную бухту и рваную береговую линию, закруглявшуюся близ Уилчелси. Трудно было представить пейзаж, более подходящий для поднятия духа и избавления от тягостных мыслей.

С момента приезда Элизабет с каждым днем становилось лучше как по волшебству, и уже через неделю ее внешность и состояние заметно изменились. Розы расцвели на щеках; шаг снова обрел пружинистость, а настроение улучшилось, и она даже повеселела. Все казалось новым и интересным. Ей нравились миловидные и игривые дети леди Сесил. В их доме, элегантно обставленном и согретом любовью, царил уют. Несмотря на свою привязанность к отцу, Элизабет часто ощущала груз одиночества; так было, когда он оставил ее одну в Закинфе и когда из-за его болезни она оказалась сама по себе. Теперь же ее со всех сторон окружали милые добрые лица, игривые нежные прикосновения и веселый детский смех, радующий слух своей невинностью.