Элизабет тем временем думала не только об отце; другие предметы занимали ее мысли. Она часто вспоминала Невилла, и, хотя представляла его грустным, воспоминания о нем были ей приятны. Он отнесся к ней с добротой и сочувствием и очень ей помог, а его поэтичная угрюмость наделяла размышления о нем особым очарованием. Она вспоминала не только их разговоры, но также думала о причинах его печали; с ним явно была связана какая-то загадка, и это пробуждало ее глубокое любопытство. Такой юный и такой несчастный! И он был несчастен с самого детства; в их прежнюю встречу, когда он бродил один в эльзасских холмах, он был еще печальнее. Почему? Элизабет попыталась вспомнить, что говорила о нем мисс Джервис, но вспомнила лишь, что он рос без матери, а его отец был суров и жесток.

Почему, когда природа так пышна и жизнерадостна, и жарким летом сады и луга утопают в красоте и великолепии, и даже облака наслаждаются, паря высоко в небесах, в душе человека поселяется грусть? Грусть, которую не могут развеять теплые ветра, изумрудные пейзажи и вьющаяся среди зелени река? Она думала об этом, глядя, как Фолкнер лежит на палубе с мрачным челом и смотрит в пустоту, будто перед его внутренним взглядом разворачивается душераздирающая трагическая картина; но она привыкла к его меланхолии, ведь он всегда печалился, сколько она его помнила, и до того, как они встретились, прожил долгую жизнь, полную трагических событий, в которых, если верить его словам, сам был виноват. Но Невилл — такой юный и невинный, пострадавший в детстве не за свои грехи, не совершавший ничего, что могло бы стать причиной бедствий, — неужели для него не было спасения? И неужели сочувствия и дружбы недостаточно, чтобы залечить его рану, ведь молодой ум гибок и отзывается на доброту? Она вспомнила, как он говорил, что у него есть цель и он полон решимости ее достичь; если это произойдет, он будет счастлив; несомненно, то была благородная цель, ведь его ласковые глаза сияли, когда он говорил о ней, а лицо светилось гордостью, когда он представлял свой будущий триумф. Она сопереживала ему всем сердцем и искренне молилась за его успех, не сомневаясь, что Господь будет благоволить душе столь чистой и щедрой.

Полувздох-полустон вернул ее мысли к Фолкнеру; она подошла к нему. Оба они страдают, подумала она, — может, это их связывает и оба обретут успокоение, достигнув своей цели? Она не догадывалась, что между ними существует настоящая связь, таинственная и нерушимая; и, молясь за успех одного, она тем самым приближает крах другого. Темная пелена незнания затуманивала ее взгляд и пока была непроницаемой; она не знала, что, когда эта пелена спадет — а это вскоре должно было случиться, — ей придется выбирать между противоречивыми обязательствами, подвергнуться грозному натиску чувств и увидеть, как жизнь окрашивается в мрачные оттенки, которые пока, не затронув ее, пятнали существование двух людей, вызывавших у нее наибольший интерес.

Они прибыли в Лондон. Фолкнер окончательно излечился от лихорадки, но рана мучила его, болела и грозила опасными осложнениями. Пуля задела кость; сперва врачи этого не заметили, затем прописали неправильное лечение, и теперь начались симптомы отслойки; страдал он страшно, но терпеливо сносил мучения и воспринимал их как расплату за грехи. Угрызения совести довели его сначала до желания умереть, потом он решил жить, хотя был сломлен и уничтожен, — жить ради Элизабет, пусть даже эта жизнь будет полна страданий. Разве имел он право умереть теперь, когда их судьбы связаны? Лондонский воздух не способствовал выздоровлению больного, зато в Лондоне находились именитые хирурги. Фолкнер и Элизабет поселились на живописной вилле в Уимблдонском парке; та стояла в саду и обладала всеми прелестями небольших загородных английских домов: была ухоженной, уединенной и комфортабельной. Хотя Элизабет провела в путешествиях много лет, она, как всякая женщина, любила домашний уют. Она с радостью занялась обустройством дома, привнеся в него тысячу маленьких деталей, которые вроде бы ничего не значат, но придают жилищу изящество и жизнерадостность.

Они стали вести спокойную жизнь; их связывали дружба и взаимное доверие, источник тысяч приятных бесед и счастливых часов. Лишь одно было под запретом: имя Невилла никогда не упоминалось в доме, и, вероятно, по этой причине Элизабет все чаще думала о нем, оставаясь в одиночестве. Человек теряет любопытство к любой теме, даже самой интересной, стоит между делом ее обсудить; если же тему намеренно замалчивать, та покрывается загадочным туманом неопределенности и только подбрасывает пищу воображению. Любые другие предметы отец и дочь обсуждали открыто, и Фолкнер не подозревал, что в душе Элизабет крепнет невысказанный интерес, взращенный запретами и секретностью.

Элизабет привыкла бояться смерти самых дорогих ей людей и часто размышлять о ее близости; эта привычка приоткрыла ее уму священные тайны существования, заставила думать о возвышенном и усмирила нрав; в беседе она всегда проявляла живое любопытство, и поскольку они вели жизнь уединенную и лишенную будничной суеты, монотонную и безмятежную, то в разговорах касались тем, выходящих за пределы повседневности и грубой рутины. Фолкнер не мог похвастаться такой же тонкостью ума, но отличался наблюдательностью, острой памятью и хорошо умел выражать и описывать мысли и чувства; он возвращал Элизабет с небес на землю и облекал плотью ее призрачные фантазии. Когда они читали о героях старины или разбирали поэтические сюжеты, она рассуждала о морали, философствовала на темы жизни и смерти, религии и добродетели, а он сравнивал прочитанное с собственным опытом, подвергал сомнению существование подобных героев в реальной жизни и приводил настоящие примеры человеческих характеров, напоминающих или, напротив, не похожих на персонажей книг.

Их жизнь могла бы быть спокойной и приятной, если бы не страдания Фолкнера. Когда он начал выздоравливать, пришла другая беда, в его глазах куда более страшная. Примерно через год после того, как они поселились в Уимблдоне, Элизабет заболела. Врачи сказали, что ее болезнь была следствием чрезмерного нервного возбуждения, пережитого за последние несколько лет; она перенесла его с почти сверхчеловеческим терпением и стойкостью, и тем не менее оно ослабило ее физически. Для Фолкнера это стало роковым ударом; он понял, что его упрямое стремление к смерти было эгоистичным и даже преступным; он совсем не думал о последствиях своих действий для невинной Элизабет, которая была ему так дорога. Он считал, что, лишившись его, она немного погрустит, но, поскольку он перестанет отягощать ее своими печалями, вскоре утешится новыми впечатлениями и другой семьей. Но он выжил, а она ощутила на себе последствия его упрямства и стала его жертвой! Эта мысль сводила его с ума. Он смотрел на ее прелестное личико, такое бледное; на ее исхудавшую фигурку, на то, как она теряла аппетит, и он смотрел с тревогой, из-за которой вновь дала о себе знать зажившая было рана и вернулся недуг.

Единственная рекомендация, которую прописывали Элизабет врачи, — смена климата; при этом они намекали, что краткая разлука с отцом и новая обстановка пойдут ей на пользу. Но куда она могла отправиться? Он никак не мог вернуть ее в родную семью — не теперь, когда она едва держалась на ногах и вздрагивала при каждом звуке. Ему сказали, что времени терять нельзя; прозвучало слово «чахотка»; он тут же вспомнил смерть ее родителей и преисполнился страха. Что-то надо было делать немедленно, но он не знал, что именно, и, глядя на свою любимую дочь, которую, как ему казалось, он уничтожил собственными действиями, он пылал желанием ее спасти, но чувствовал бессилие и мучился от этого.