— Старуха, ты бражку поставь на печку,— распорядился Пров.— Мужики-то издалека приехали. Остудились, поди. А ты, Тимофей Федотыч, шубу-то снимай, скорее согреешься...

Тимоха снял шапку, у порога стряхнул с нее снег и положил на край полатей. Над печкой осторожно отодрал ледяные сосульки с усов и бросил их к порогу. Огладил бороду, отряхнул с нее густой иней. Пальцем провел по седым от инея бровям.

— Трудно к тебе, Пров Грунич, без дороги-то пробиваться,— сказал он.— В лесу пришлось ночевать.

Он развязал кушак, распоясался, снял шубу.

— Конечно, не легко,— согласился Пров.— Спасибо, снегу в лесу нынче мало. А летом тут и вовсе не проедешь.

Тем временем Фомка успел распрячь Бойкого, снял хомут и занес его в сени. Кто же знает, какие тут люди,— унесут, и концов не найдешь. Лошадь он привязал к саням, бросил перед ней охапку сена, похлопал по шее и сказал ласково:

— Ешь, Бойкий, да отдохни. Завтра с утра опять в дорогу.

Он связал чересседельником оглобли, концы их поднял кверху и тоже пошел в избу.

В избе, весело гудя, жарко топилась железная печка. Ее бока покраснели от жара. Сквозь потрескавшееся от времени железо кое-где виднелось пламя. Сквозь трещины в трубе красными звездочками вылетали и гасли искры. В избе стало жарко.

Тимоха и Фомка выпили теплой браги, согрелись. А тем временем жена Прова, Матрена Герасимовна, накрывала на стол. Ей было лет сорок, но тяжелая жизнь и беспросветная бедность состарили ее прежде времени. Узкий лоб ее пересекли глубокие морщины. Печальные глаза были чуть открыты. Тонкие, жилистые руки свисали плетями. Она суетилась молча, ни на кого не глядя, а когда все принесла и расставила на столе, тихо сказала:

— Зови, Провушка, мужиков за стол, суп остынет.

Сели. Пров по-хозяйски окинул стол глазами. Сказал негромко:

— Глашка!

Дочь Глафира, проворная, бойкая девушка, та, что ткала холст, вышла из-за переборки, покорно спросила:

— Что, тятя?

Фомка сидел рядом с отцом. Не поднимая головы, он украдкой успел разглядеть открытое лицо девушки, ее крутые плечи, черную косу, спускавшуюся из-под белого ситцевого платка.

— Сбегай, дочка, к Авдею. Скажи — гости к тяте приехали. Кружку вина попроси.

Глаша на ходу накинула на плечи шабур и выбежала на улицу.

— Ни к чему это ты, Пров Грунич...— возразил было Тимоха.

Хозяин, не дав договорить, перебил его:

— С дальней дороги без вина не годится. А у Авдея всегда оно водится. Ничего, я летом ему отработаю. Я на него и за лошадь работаю. Своей-то нет, а поле вспахать нужно. Куда денешься-то? Бедно мы живем, хоть и у купца под боком. Авдей-то побогаче, вот и батрачим на него.

Неожиданно быстро Глаша вернулась от соседа, держа кружку с вином в обеих руках. Она поставила вино на стол и проговорила, запыхавшись:

— Дядя Авдей сказал, тятя, если не хватит, еще, говорит, приходи. «Я, говорит, не откажу, доброму соседу всегда готов услужить».

Пока шел этот разговор, Фомка снова успел глянуть в разрумянившееся от мороза, веселое лицо девушки. На миг они встретились глазами. Глаша смущенно опустила веки.

Но хоть и очень быстро все это произошло, Тимоха успел заметить и эти взгляды, и смущение девушки.

— А что, Пров Грунич,— сказал он шутливо,— может, породнимся с тобой. Свадьбу сыграем. У меня жених хоть куда, у тебя невеста-красавица... Вино на столе...

— Можно и свадьбу сыграть,— тоже шутя отозвался Пров,— это дело не хитрое.

Глаша вспыхнула румянцем и выбежала за переборку.

Пров первый попробовал вино, поморщился, подал кружку Тимохе:

— Не обессудь, Тимофей Федотыч, бедноту нашу проклятую...

Тимоха отпил, крякнул, вытер ладонью бороду и усы. Кружку передал сыну:

— Выпей малость, Фомка, с морозу да с устатку. Да не забудь потом Бойкого напоить. Овса на ночь отсыпь ему полведра да котомки в избу занеси.

— Ладно, тятя,— покорно сказал Фома и выпил глоток вина.

Когда обед подходил к концу, Тимоха отложил ложку, положил на стол большие руки и спросил:

— А что, Пров Грунич, слышно у вас? Ты к народу да к миру поближе. А мы-то у себя на Горластой как в погребе сидим. Глушь у нас кругом. Никто не зайдет, никто нового слова не скажет.

— Так ведь и мы на отшибе живем, Тимофей Федотыч,— подумав, ответил Пров.— Доходит до нас молва, не без того, ну да разное говорят. И кому верить, не знаешь. Время суетливое. Гадай мужик, какому богу молиться.