— Маша… — прошептала я, будто пробуя имя на вкус, и посмотрела вниз, на девочку, которая стояла, прижавшись к своему дедушке. — Красиво… Сколько ей?

— Полтора года. У меня таких озорниц четверо. — В голосе Алексея Дмитриевича разливалось целое озеро любви, и я невольно вновь посмотрела на него, встретившись с ним взглядом. Моментально замерла — потому что мне показалось, что он сейчас скажет: «Привет, Вика», но… ничего подобного не произошло. — Старшей, Ольге, четырнадцать. За ней — Оксана, ей десять. Потом Алиса, она в этом году в школу пошла. И вот — главная мелочь Маша. Короче говоря, я многодетный дед.

Он тихо, но заразительно засмеялся — и удержаться от ответной улыбки оказалось невозможно.

— Ну вот, вы наконец улыбаетесь, — продолжил Алексей Дмитриевич, и меня кольнуло то ли страхом, то ли предвкушением. Всё-таки узнал?.. — А то стояли грустная и плакали. Не дело это.

— Я… не специально…

— Понимаю.

Наверное, он хотел сказать что-то ещё, но не успел — Маша не выдержала нашего неспешного диалога.

— Деда, деда, пайк! Па-а-айк! — последнее слово она проговорила, переходя на визг, и я вздрогнула, а Алексей Дмитриевич фыркнул.

— Маша, незачем так вопить! Конечно, мы сейчас пойдём в парк, я же тебе обещал. Пойдёте с нами?

Я не сразу поняла, что он обратился ко мне.

Смотрела в его глаза, по-прежнему тёплые и сердечные, и не могла понять, узнал он меня или нет. А спросить боялась.

— Конечно, пойду…

Два часа.

Они показались мне безмерно короткими, и в то же время бесконечно длинными — потому что за эти два часа на моё измученное сердце пролилось множество чудодейственного бальзама.

Счастливых людей всегда видно, и по Алексею Дмитриевичу было заметно, что он — счастливый человек. Он с охотой и удовольствием говорил о своей большой семье, хвалил дочерей и внучек, безмерно гордился женой, с уважением отзывался о зятьях. И я не могла не радоваться за него, наконец осознав, что больше, чем самого разговора с Алексеем Дмитриевичем, я боялась, что найду его опустошённым и одиноким. Мне казалось, что я не выдержу, если встречу его опустившимся и несчастным, что это меня по-настоящему убьёт. И ведь я морально готовилась именно к такому исходу… Потому что думала: человек, отсидевший двенадцать лет в колонии строгого режима, может быть только таким.

Но я ошиблась.

Алексей Дмитриевич, в отличие от меня, всегда обладал внутренней силой. И эта сила тюрьме оказалась не по зубам. Может, если бы его не ждали дома все эти годы, он бы сломался, но его ждали. И жена, и дочь, и даже… Макс.

Да, лабрадор тоже его дождался. Это было почти невероятно. И ещё невероятнее — то, что я не задавала вопросов о Максе, Алексей Дмитриевич заговорил о нём сам. Я лишь спросила, нет ли у него домашних животных.

— Сейчас у нас кот живёт, — ответил мой учитель. — Но раньше была собака. Макс, шоколадный лабрадор. Он почти восемнадцать лет прожил.

Я, помня, что в то время Максу был год, вновь прослезилась от радости. Как же хорошо, что пёс и его хозяин встретились! Я ведь помню, как Алексей Дмитриевич любил свою собаку.

Ещё я выяснила, что в доме, к которому я приехала, живёт его младшая дочь — старшая с мужем и двумя их девочками жила в другом месте. Недалеко, парочка остановок на автобусе, и Алексей Дмитриевич туда тоже регулярно наведывался. Но жил тут, только не вместе с дочерью, а в отдельной квартире, с женой. Она, кстати, оказалась диетологом…

Вот так спустя двадцать лет я выяснила, кто составлял для меня диеты.

— А вы где работаете? — поинтересовалась я, пока Маша в очередной — наверное, уже сотый, — раз скатывалась с горки.

— Сейчас — нигде, — с сожалением ответил Алексей Дмитриевич, бросая раскрошенный хлеб прилетевшим к скамейке голубям. — Мне работу непросто найти. Два года назад я ещё работал, а потом родилась Маша, и Леся, моя младшая, сказала: папа, хватит мучиться, лучше увольняйся и помогай мне с детьми. На том и порешили. Вот пойдёт Маша в детский сад, подумаю, может, опять счастья попытаю.

Это был первый — и наверное, единственный, — момент, когда я почувствовала дикий стыд, находясь рядом с Алексеем Дмитриевичем. Я ведь понимала, что значит «непросто найти работу»… И в этом была виновата я.

Обо мне мы тоже разговаривали, и я чувствовала его искренний интерес. Порой мне думалось, что не может совсем незнакомый человек так себя вести, а значит, Алексей Дмитриевич всё-таки меня узнал — но я отметала эту мысль, как недостоверную. Уверена, если бы он меня узнал, не стал бы смотреть с такой симпатией.