Потому что ничего другого я не слышала. Никто не позвал меня к себе, чтобы объяснить, что взрослые, даже если любят, тоже могут ошибаться. Возможно, кто-нибудь и захотел бы сделать это — но пресловутое «давление на свидетеля» не давало.

Вроде бы правильное требование, но порой и правильное оказывается роковым.

Вечером того же дня мама сообщила мне, что Алексея Дмитриевича арестовали — забрали прямо с урока. А на следующий день по школе каким-то образом разнёсся слух, что забрали его из-за моего заявления… И с этого момента для меня всё изменилось навсегда.

Я пошла в школу только на следующей неделе, просидев несколько дней дома практически безвылазно — и столкнулась с ледяным игнором. Меня старательно не замечали не только одноклассники, но даже некоторые учителя — казалось, им было физически больно на меня смотреть.

Каждый вечер дома я рыдала у мамы на плече, а она убеждала меня, что надо потерпеть, что я в любом случае права, просто Алексей Дмитриевич — обаятельный мерзавец, очаровал многих. И окружающим людям не хочется смотреть правде в глаза, но когда-нибудь они непременно прозреют. Надо лишь подождать.

Я ждала. Учебный год закончился, начались каникулы, во время которых я вновь почти не выходила из дома и вновь безобразно поправилась — стала ещё больше, чем была.

Никто меня не допрашивал. Тот раз, когда мы с мамой ездили в полицию, оказался единственным так называемым «допросом», когда все мои показания приняли с её слов, и больше их не проверяли.

В сентябре начался учебный год, но отношение ко мне не изменилось. Если только учителя слегка оттаяли… Но им, я думаю, пришлось это сделать: не могли же они совсем ни о чём меня не спрашивать и не проверять мои тетради. А вот одноклассники так и продолжали игнорировать.

Исключением стала Нина, и я искренне обрадовалась, когда она вновь села со мной за одну парту, немного напряжённо улыбнулась и спросила, как прошло лето.

Ближе к октябрю мама возила меня на экспертизу в какой-то научно-исследовательский институт, где по результатам написали, что я «не склонна к фантазированию», а ещё «нахожусь в эмоционально подавленном состоянии»

Конечно, эта экспертиза послужила ещё одной монеткой в копилку сомнительных доказательств по делу Алексея Дмитриевича…

И в конце моего шестого класса — почти через год после его ареста, — довольная мама сообщила мне, что Алексею Дмитриевичу дали двенадцать лет строгого режима.??????????????????????????

Что было дальше?

Ничего.

Мама ещё в самом начале заявила мне, чтобы не смела вспоминать и обсуждать эту историю ни с кем, в том числе и с ней, а жила дальше. Вот поэтому я до сих пор не понимаю: она действительно продолжает верить, что всё рассказанное ею в полиции было правдой?

Что касается меня, то, думаю, какой-нибудь психолог обязательно сказал бы что-то умное по поводу моего внутреннего когнитивного диссонанса: я знала, что всё было ложью, но не могла этого признать. Даже перед собой. И продолжала жить, делая вид, что права, хотя внутри всё пылало от горя и несправедливости.

Мне почти постоянно было тошно. Все эти годы, все двадцать лет, прошедших с момента ареста Алексея Дмитриевича, я постоянно ощущала себя так, будто съела что-то несвежее. И если поначалу я пыталась заесть эту тошноту сладостями, чипсами и прочей дрянью, из-за чего вновь превратилась в ходячую гору жира, то как только услышала про приговор — практически перестала есть. Еда не приносила мне никакого удовольствия, усиливала ощущение тошноты, поэтому я ела лишь по необходимости — когда мама ставила перед моим носом тарелку с завтраком, обедом или ужином. Я не перекусывала, не испытывала голода, мне в целом было всё равно, что есть, лишь бы поменьше. Так и похудела года за полтора, став из пирожка настоящей макарониной — с тех пор ею и оставалась.

Меня часто душили слёзы. Я сдерживала их, и они комком собирались в груди, как будто рядом с одним сердцем выросло второе, состоящее из сплошной боли. И оно всё разрасталось и разрасталось, но как его уничтожить, я не ведала.

Периодически меня накрывало чувством вины, но так как я продолжала упорствовать и как мантру повторяла мамины слова про то, что права во всём, оно не имело выхода и тоже аккумулировалось внутри, становясь частью моей личности. И теперь, спустя столько лет, я понимала, что уже давно не живу без постоянного ощущения собственной виноватости перед всем миром, одновременно с этим не признавая никакой вины.

Я — ходячий комок противоречий. Девочка, которая не сказала в прошлом ни слова лжи — но тем не менее стала частью ложного обвинения. Да, не желая этого, не понимая, что происходит, но стала. И в конце концов сама поверила в собственную ложь…

Вот что самое отвратительное.

Трясясь в переполненном автобусе по пути домой и вспоминая всё, что предшествовало приговору Алексея Дмитриевича, я окончательно уверилась, что должна найти своего учителя. Пусть даже не знаю, что ему сказать, пусть боюсь его увидеть, пусть не представляю, а нужно ли ему встречаться со мной… Захотела бы я на его месте видеть девочку, ставшую причиной подобной трагедии? Вряд ли. Думаю, он ненавидит меня ещё сильнее, чем одноклассники.