Он оторвался от телефона. Медленно. Поднял взгляд.

В глазах — ни эмоции, ни сожаления.

— А ты правда думаешь, что для этого мне нужно было хоть что-то делать? Я бы не стал тратить свое время на такую фигню.

Голос спокойный.

Ровный.

Острый, как лезвие.

Я стиснула зубы.

— Даже если и так, ты мог бы остановить это. Один твой чёртов взгляд, и они бы заткнулись.

Он слегка наклонился вперёд, взял кофе, не сводя с меня взгляда.

— А зачем?

— Что?

— Если это правда, то зачем вмешиваться?

Я хотела ударить его. Или убежать.

Неважно. Главное — не стоять и не чувствовать, как что-то внутри трещит по швам.

— Ты знаешь, что это ложь. — Мой голос сорвался. — Но ты ничего не сделал. Потому что тебе удобно, когда я грязь. Тогда ты выглядишь чище, да?

Он сделал глоток кофе. Медленно.

— Не приписывай мне свои проблемы, нищенка.

Коул еще раз окинул меня холодным взглядом и ушёл.

Не оглядываясь.

Не обронив ни слова больше.

Оставив меня посреди кафетерия — как пустое место.

Я стояла словно в эпицентре взрыва, которого никто не заметил.

Всё вокруг продолжало жить — звенели ложки, скрипели стулья, кто-то смеялся, кто-то зевал.

Нищенка.

Слово стучало в висках. Как будто ударили. Холодно, точно, наотмашь.

Я развернулась и вышла.

Шаг за шагом, глухо, механически, будто ноги сами несли вперёд, пока разум пытался догнать, что только что произошло.

На первом этаже в стеклянной двери отразилась — я.

Пустая. Бледная.

Слишком маленькая для всего этого шума вокруг.

— Рэн!

Голос. Знакомый.

Настоящий.

Я обернулась.

Кай спускался по лестнице. Быстро, почти сбегая. Лицо напряжённое. Он даже не надел кофту, только тонкая тёмная рубашка поверх футболки — и рюкзак сбился на одно плечо.

— Я искал тебя по всему кампусу, — выдохнул он, подойдя ближе. — Ты… ты в порядке?

У него были тёплые глаза.

Но я не могла ответить. Не могла даже солгать, что всё хорошо.

Он смотрел на меня внимательно, изучающе. Потом вдруг тихо добавил:

— Я знаю. Уже все знают. Эти… слухи.

Слово вылетело из его рта с явным отвращением. Как что-то грязное, чего он хотел бы не касаться — но не мог.

— Я не понимаю, — продолжил он. — Кто это сделал? Зачем?

Я чуть дернулась — едва заметно.

Зачем?

Если бы я знала.

— Неважно, — хрипло произнесла я. — Уже поздно. Оно всё уже разнеслось.

— Эй. — Он шагнул ближе. Очень медленно, будто боялся меня спугнуть. — Поздно только тогда, когда ты сдаёшься. А ты — не из таких.

— Ты так уверен? — Я вскинула на него глаза. Горло жгло. — А если мне надоело? Если я не хочу быть сильной каждый раз, когда кто-то вытирает об меня ноги?

Он смотрел долго. Молча.

А потом сказал:

— Тогда дай помочь. Пока ты не хочешь быть сильной.

Слова легли слишком тихо. Слишком правильно.

И от этого — почти невыносимо.

— Кай, не лезь, — прошептала я. — Ты не понимаешь, во что ты впутываешься. С моим появлением даже тебе стало хуже.

— Я и не лезу, — мягко перебил он. — Я просто с тобой. Ты не забыла, что я твой парень?

Он протянул руку — не беря, не хватая.

И я взяла.

Сжала его пальцы, как будто они могли хоть на мгновение удержать этот рушащийся мир.

— Я найду того, кто это сделал, — пообещал он. Тихо, но с твердостью. — Обещаю.

— А что потом? — Я усмехнулась. Устало, перекошено. — Устроишь бой у шкафчиков?

Он впервые слабо улыбнулся.

— Если понадобится — да. Но сначала поговорю.

— Тебя ведь могут и отчислить за это, — прошептала я, и не поняла, почему вдруг стало страшно. — За меня.

— Тогда пускай. — Его голос помрачнел. — Лучше быть отчисленным, чем стоять в стороне и смотреть, как тебя жрут заживо.

Я молчала.

Просто стояла с ним под лестницей, в затишье между чужим смехом и новыми взглядами. И чувствовала, как внутри всё медленно возвращается на место. Не до конца. Но хотя бы часть. Та, которая всё ещё верила, что не все люди — как Коул.