— Уходи, — прошу болезненно тихо. Хочется себя ущипнуть, а руки не двигаются.

Если я и мечтала когда-то о том, чтобы он вернулся, то сейчас…

— Зачем, Ветерок? — ласкает слух некогда теплым прозвищем, а меня обдаёт диким страхом и холодом. Выстуживает поверхность кожи, что успела покрыться сотней мурашек. — Ты меня ждала. Как и обещала. Ждала и молчала. Всё это время.

— Нет, — единственное рациональное на что только способна.

— Да, — переубеждает любимый голос.

Такого тембра и оттенка нет ни у кого. Такой уверенности и напора тоже.

Мужская фигура нависает над детской кроваткой. Глаза рассматривают очертания спящего ребенка.

Единственное освещение — отблеск луны. Хотя, с каждой секундой глаза всё более адаптируются и различают не только контуры, но и детали, мелкие: движение губ, полуулыбки.

— Ты никого не подпускала к себе, Ветерок. И к нему тоже. Ребята приглядывали. А мой мир всё это время крутился вокруг тебя. И лишь ты единственная была его эпицентром.

— Прекрати… Ты не имеешь права… Тебя не было…, — шепчу, глотая некоторые слоги на тихих всхлипах. Воздуха не хватает. И плевать, что окно позади него открыто.

Мужская ладонь тянется вперёд. Заходит над головкой ребёнка. Молниеносно перехватываю, сцепляясь в запястье стальной хваткой. Непримиримо смотрю, ноздри самопроизвольно раздувает от злости и слёз уже нет. Ни на глазах. Ни в горле.

— Я на два года оградился от мира крепкой броней, — начинает открыто, как прежде, и моя хватка заметно слабеет. Мы обещали друг другу быть честными. Мы обещали… многое из того, что, увы, не сбылось. — Ты единственная кто способен вызывать под ней волны мурашек. Ни с кем никогда не было так, как с тобой. С первого взгляда и по гроб жизни. Ты моя родная. Единственная. Любимая девочка. Я не причиню вреда. Ты это знаешь. Доверься.

— Доверилась однажды…, — невольно усмехаюсь, а руку держу. Слабо. Зато его пульс чувствую четко. Каждый удар. Размеренный ровный.

Говорят, при обмане оно резко стучит. Меняет амплитуды скачков. Здесь же… Идеальное спокойствие. Идентичная точность.

— Ты не вышла за него, Ветерок. Вся эта свадьба — бутафория. Считай это моим подарком тебе. Материальной компенсацией в довесок к тому, что всегда присылал на ребенка.

— Я не использовала…, — кратко перебиваю и прячу глаза. Сколько на этой карте сейчас? Совершенно не важно. Мне хватало того, что выделяли родители. Того, что зарабатывала сама, а он… И не отец официально.

Убирает руку, подчиняясь запрету. Плавно обходит детскую кроватку, перемещаясь ближе к двери. И ко мне, одновременно. Кровать не имеет высокой спинки. Она опущена вниз. На максимум. Для удобства. Я всегда просто перелезаю поверх.

— Два года назад, — против воли заставляет обращаться вслух, проговаривая фразы чётко, но слишком тихо. — В этой самой комнате ты стала моей женой. Перед Богом. И перед всем, что могло стоять за нашим знакомством. Перед нашим ребенком, который просто не мог не родиться от этого союза… Ты приняла моё кольцо. Дала обет меня ждать. Сама. Ветерок. Добровольно стала моей. Полностью и всецело. Как и я, до последнего вздоха, проклят тобой. Этот приговор ни отменить, ни обжаловать и уже ничем не исправить.

Подбирается слишком близко. Зажмуриваюсь, не двигаясь с места.

Выпаливаю привычное:

— Же-нь…, — и резко вздрагиваю. — Мне рассказали…

— Не спотыкайся, — неминуемо прикасается ко мне горячей рукой. Рисует узоры по щеке, собирая выбитые пряди за ухо. Я неумело собрала в пучок всё, что осталось от былого великолепия.

— Это моё второе имя. Там многим проще, привычнее.

— Ты его убил, — шепчу, не веря, что смогла это озвучить.

— Приблизил неминуемый исход. Все мы рано или поздно умрём, — философствует со вселенским уклоном. — На Озерцова поступил заказ. Если бы не взял, то исполнитель мог зацепить и тебя. А я бы хотел с тобой завершить этот путь не сегодня, на пять, шесть десятков попозже.

— Я уже не люблю тебя, — заявляю резонно. Поджимаю губы в виде железного аргумента.

— Любишь, — оспаривает кратким поцелуем по моим плотно сдвинутым. — После рождения сына ещё больше любишь, чем прежде. Ты сегодня даже не плакала по «почти что мужу», а я с тобой сотни раз умирал. И слёзы твои видел. Чувствовал.

— Не люблю, — тараторю упрямо.

— Мирочка, девочка моя, — вздыхает, словно успел устать объяснять мне избитые истины. — Я всегда попадаю в цель. Я меткий. Очень. Самый. Иначе бы не был сейчас рядом с тобой. И с любовью в тебя я попал. Сам. И тебя подсадил. Загнал в сердце так, что теперь и не вытащишь. Если бы только мог остаться тогда с тобой…

— Ты ушёл, Жень…, — мотаю головой, скидывая со щек его пальцы. Неминуемо возвращаюсь к сыну, проверяя взглядом дыхание.

— Я подписал контракт за сутки до нашего знакомства. Его уже нельзя было отыграть назад. А через пару дней попросту испугался, что могу сдохнуть и не оставлю рядом с тобой ничего после себя.

Зажмуриваюсь и мотаю головой, отгоняя мысли, образы и энергетику всех тех дней.

— Я любил этого ребенка за сотни дней до его рождения, — выводит он запоздало слова, которые я когда-то ждала. — Любил тебя. Все эти годы. И ждал. Новостей. Ежедневно.