– Боже, ты даже не считаешь, что я достойна минуты твоего времени, да? Ты ненавидишь медиа, но сам составил обо мне мнение за несколько минут, что делает тебя худшим из лицемеров. Тебя беспокоит то, что я знаю.

Мы молча смотрим друг на друга несколько секунд, и я понимаю, что лишь это временно удерживает его внимание.

– Я хочу знать, как ты, блядь, об этом узнала, – с горечью выдыхает он.

– Никогда не раскрывай источники, – огрызаюсь я. – Это основы журналистики.

Напряжение витает между нами, пока я нахожусь в его личном пространстве, изо всех сил пытаясь сохранить остатки уверенности. Он смотрит на меня со смесью «ты спятила» и размышлений о том, готова ли я выполнить свою угрозу.

С выдохом я отступаю, всё ещё не давая ему захлопнуть дверь, но давая пространство для принятия решения.

– Слушай, мой отец – мой редактор, так что я понимаю. Это не одно и то же, но я тебя понимаю.

Опьянение от нескольких глотков пива на пустой желудок накатывает сильнее, когда я выпрямляюсь и прихожу в себя. Как будто все моё образование вылетело из головы, когда он пригрозил уйти. Когда он видит, что мне достаточно совестно за своё поведение, на его губах появляется легкая улыбка. Уже вторая почти–улыбка, которую я у него вызвала. Может, ещё есть шанс всё исправить.

– Недавно выпустилась?

– Заткнись, – огрызаюсь я, не в силах сдержать собственную улыбку. – Я полностью отдаю себе отчёт в своём поведении.

– Я лишь говорю, что я пел и играл на инструментах с двух лет. Мы даже не в одной лиге.

– Опять так быстро осуждаешь. Мой отец не читал мне сказок на ночь, Истон. Он читал мне новостные статьи, начиная с администрации Рузвельта и заканчивая делом об «Энтраксе», пока я не начала читать их сама. Я написала свою первую колонку в семь лет. Она была о моих лошадях. Привет, котелок, рада познакомиться. Я – горшок.

Что касается вопроса, зачем я здесь... правда в том, что я и сама не знаю. Я исчерпала лимит на своей AmEx и, побуждаемая сиюминутным порывом, приехала сюда за чем? Чтобы быть высмеянной красивым мудаком, который, кажется, видит меня насквозь.

– Слушай, я признаю, что я не в своей тарелке. Я почти не спала последние два дня. Я чертовски вымотана, держусь на остатках сил и сбитых с толку эмоциях и уж точно не планировала...

Чего, Натали? Испытывать влечение к сыну бывшей девушки твоего отца?

Жар разливается по моей шее, и я чувствую, как румянец поднимается выше. Я благодарна порывам ветра, которые обжигают лицо и маскируют его, пока из–за столиков у паба снова доносятся одобрительные возгласы.

На лице Истона расцветает самодовольная усмешка, и я каким–то образом понимаю: он осознаёт всё, что я не договариваю. Вместо того, чтобы отступить, я переключаю передачи и упираюсь ладонью в крышу его машины, напоказ выставляя свою тёмную, порождённую пивом, наглость.

– Оставим в стороне мою репутацию репортёра. Что худшее может случиться? Может, твой успех и не сравнится с наследием Sergeants. – Раздражённо сгребаю волосы, закрывающие обзор, и собираю их в кулак на макушке, чтобы видеть его глаза, прикованные к моим. – Но ты делаешь это не ради этого, Истон. Ты сам это сказал. Ты делаешь это, потому что у тебя нет выбора. Может, поэтому тебя вообще не волнует продвижение или продажи, потому что мы оба знаем: твой отец, кто бы он ни был, не может обеспечить тебе успех. В любом случае, твои причины принадлежат тебе. Просто позволь мне донести эту единственную правду до читателей, чтобы ты не выглядел претенциозным мудаком.

Зачем ты подбадриваешь его, предлагая то, чего не можешь выполнить!? У тебя есть газета, которую нужно заслужить и унаследовать. Езжай домой!

От ощутимой силы его взгляда по моим венам начинает бежать электрический ток. Я резко выдыхаю, пока он молчит, и все надежды спасти эту поездку тают, пока я борюсь за сохранение остатков своего рассудка.

– Разумеется, я пока не дотягиваю до уровня репортёра, как мой отец или твоя мать... пока нет. Но я чертовски умна, чтобы позволить неопытности или шаткой уверенности стать причиной моего отступления. Мне понадобится нечто куда более весомое, чтобы оторвать меня от моих устремлений, и, как я поняла, ты такой же. Держись этого, и удачи, – я искренне выдыхаю. – Я желаю тебе добра, правда, и ещё раз прости за то, как я к тебе подошла. Я серьёзно. Я не... В последнее время я не в себе, и ты прав, это не твоя проблема. Береги себя, Истон.

Я отступаю и захлопываю за ним дверь. Он не отрывает от меня взгляда через окно, пока заводит двигатель. Побеждённая, но не желая показывать это, я решаю дать ему пространство для манёвра.

Окно опускается на несколько сантиметров, как только я отступаю на тротуар.

– Садись.

Повернувшись, он отодвигается на сиденье и поднимает старомодную ручку–замок, встроенную в раму окна грузовика 80–х. Пока я обхожу капот, со столиков доносится громкое одобрение. Закатив глаза, я игриво показываю им средний палец, прежде чем забраться на сиденье и захлопнуть за собой дверь.

– Надо хлопнуть сильнее.

Я так и делаю, и не успеваю я вымолвить и слова, как Истон переключает рычаг коробки передач рядом с огромным рулём и с ревом выезжает с парковки.

Глава

6

. Натали

«Honest» – Kyndal Inskeep, The Song House

Спустя несколько минут мы останавливаемся у закрытого магазина. Истон вынимает ключ из замка зажигания и, наклонившись к узкому пространству за сиденьем, достаёт поношенную армейскую куртку цвета хаки. Он протягивает её мне и, не говоря ни слова, выходит из машины. Собираясь в поездку, я совсем не подготовилась к весенней погоде Сиэтла после техасской жары. Виной тому бессонные ночи, что начались с того момента, как я открыла переписку наших родителей. Перед вылетом из Остина я перенесла файлы на ноутбук и к моменту приземления в Сиэтле успела прочитать почти два с половиной года их отношений, что лишь сильнее запутало меня в вопросе, почему они расстались.