— Не могу… — выдавила она, и слеза потекли по ее лицу, замерзая на щеках. — Не могу… боюсь…

Она снова была той маленькой девочкой на берегу Северной Двины, которая беспомощно стучала кулаками по льду, умоляя реку спасти мать. Та же парализующая беспомощность. Та же уверенность, что она слишком слаба, чтобы что-то изменить. Магия, которая только что начинала чувствоваться частью себя, вдруг снова стала чужой, огромной и неуправляемой, как дикий зверь.

Она видела, как Следопыты медленно, неспешно двинулись к ней. Их безликие тени колыхались в такт пляшущему пламени. Они не торопились. Добыча была в ловушке.

— Должна! — закричал домовой, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, животный ужас. — Иначе умрешь! Умрет он! Все!

Один из Следопытов поднял жезл, нацеливаясь на нее. Багровый свет заполнил все ее зрение, выжигая слепое пятно. Жар опалил кожу.

И в этот миг что-то щелкнуло. Не в голове. Глубже. В самой ее сути.

Она почувствовала, как ее собственная рука, все еще бешено дрожащая, вдруг… замерла. Мышцы напряглись, но не по ее воле. Пальцы выпрямились, ладонь раскрылась. И в нее, в самую ее плоть, в кости, влилось что-то чужеродное, древнее и до боли знакомое. Это был домовой. Он вселился в ее руку.

Ощущение было невыразимо чудовищным. Это не было слиянием или сотрудничеством. Это было насилие. Она чувствовала, как его воля, отчаянная и чужая, проникает в ее нервные окончания, входит в ее мышцы, как ключ в замок. Ее собственная душа отчаянно протестовала, сжималась в комок ужаса перед этим вторжением. Это было хуже, чем потеря голоса. Это была потеря себя. Она была пассажиром в собственном теле, заложником в крепости своей плоти.

Она ощутила его паническое, шелестящее сознание, слившееся с ее собственным. Он был не хозяином, а проводником, рулевым в шторм, взявшим на себя управление тонущим кораблем.

— Прости, дитятко… — прозвучал его голос прямо у нее в голове, и он был полон невыразимой печали.

И лед пришел.

Но не так, как раньше. Не волна, не щит, не осознанное усилие. Это был взрыв. Агония.

Мир для Елены сузился до белого катаклизма, рвущегося из ее же плоти. Она не видела, а чувствовала, как молекулы воздуха вокруг нее кристаллизуются и ломаются с хрустальным звоном. Она ощущала агонию Следопытов не как боль, а как резкое, пронзительное отрицание — их огненная сущность яростно сопротивлялась замораживанию, и эта борьба отдавалась в ее собственном существе ледяными судорогами. Внутри ее черепа звенело, а в груди что-то рвалось и гасло, словно перегоревшая нить. Это была не магия — это была пытка, где ее тело стало орудием, а душа — мишенью.

Белоснежный, с сизой сердцевиной вихрь хлестнул из ее раскрытой ладони, вырвавшись наружу с таким грохотом, что у нее лопнули барабанные перепонки, и мир погрузился в оглушительную тишину. Она не видела, а чувствовала, как струя абсолютного нуля, не вода, не пар, а сама квинтэссенция холода, ударила в первого Следопыта. Его алое пламя погасло с звуком лопнувшего стеклянного шара. Тело, состоявшее из огня и тени, не замерзло — оно остекленело, превратилось в мутную, неподвижную статую, запечатанную в кокон из прозрачного, пульсирующего внутренним светом льда.

Вихрь, не теряя силы, рванул ко второму. Тот попытался поднять жезл, но лед настиг его, сковал в неестественной позе, навеки запечатлев маску удивления на безликой тени. Третий, тот, что был ранен, попытался отступить, но ледяная буря накрыла и его, пригвоздив к обугленному дверному косяку.

Все заняло несколько секунд.

Грохот стих. Когда вихрь иссяк, наступила не тишина, а вакуум. Давление, вышибавшее душу из тела, схлопнулось, оставив после себя оглушительную пустоту. Елена почувствовала, как ее сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной, аритмичной скоростью. Во рту стоял вкус гари и металла — вкус собственной крови, прикушенной губы. Каждый мускул дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, как струна после удара. Ее легкие отказывались вдыхать морозный воздух, и она закашлялась, давясь ледяной пылью, еще витавшей вокруг. Это был не просто упадок сил. Это был магический откат — расплата за неестественный, насильственный выброс силы, за которую она не была готова заплатить.

Сила, двигавшая рукой Елены, иссякла. Чужая воля ушла, оставив после себя чудовищную, всепоглощающую пустоту. Она почувствовала, как что-то горячее и липкое течет по ее ладони. Она опустила глаза.

Ее ладонь была ужасна. Кожа от кончиков пальцев до запястья покрылась узором, похожим на морозные разводы на стекле, но этот узор был выжжен изнутри. Сквозь трещинки на коже сочился тусклый, синий свет — свет самой магии, которая сожгла плоть, пытаясь вырваться наружу. Рука не болела. Она была мертвой, чужой, куском обугленного мяса, покрытого инеем.

Она попыталась пошевелить пальцами. Не вышло.

Потом ее взгляд упал на Данилу. Он все еще сидел, прислонившись к стене, прижимая окровавленную руку к ране. Его лицо было серым, восковым, но глаза были открыты и смотрели на нее с немым вопросом и ужасом. Он видел. Он видел, как ее лицо исказилось гримасой, не принадлежавшей ей, как ее рука двигалась с чужой, роботической точностью. Он видел взрыв, спасший их жизни, и он видел цену. В его взгляде не было благодарности. Был ужас. И страх. Не перед Следопытами. Перед ней. Перед тем, во что она могла превратиться.