– Тогда, – сказал князь Львов, – нужно действовать через Государственный Совет. Там у нас большинство. Затягивать утверждение указа, вносить поправки, требовать щедрой, реальной, а не бумажной компенсации, растянуть процесс на годы. Дать время. Время – наш союзник. Эйфория мира пройдёт, солдаты разойдутся по домам, и страсти улягутся. А мы за это время… найдём другие рычаги влияния.

Это была программа консервативного саботажа. Не бунт, не заговор, а тихая, бюрократическая война на истощение. Они были готовы сдать часть, чтобы спасти целое. Но в глубине глаз многих присутствующих читалась и другая, более тёмная мысль: а что, если этот «железный царь» решит, что они – лишнее звено в его новой России? Что если Иванов получит приказ навести порядок и в их усадьбах? Страх, который они прежде испытывали за свои имения от призрака революции, теперь исходил от самого трона.

Часть III: Смоленская губерния, станция Гжатск. 15 августа.

Демобилизация была стихийным бедствием, принятым за благо. Эшелоны, месяцами везшие на запад пополнение, теперь текли в обратном направлении, переполненные до невозможности. Станция Гжатск была одним из узлов, где этот человеческий поток выплёскивался на землю, чтобы растечься по деревням и весям.

Картина была одновременно и радостной, и удручающей. Составы, больше похожие на скотские вагоны, раскрывали свои двери, и из них высыпались, спрыгивали, выползали люди. Солдаты в грязных, пропылённых шинелях, с тощими вещмешками за спиной, а часто и с оружием – винтовки списывали небрежно, многие уносили их с собой «на память» или для защиты. Лица – уставшие, загорелые, часто испитые. Кого-то встречали родные с криками и слезами. Кто-то, не найдя встречи, угрюмо плелся прочь, на свой страх и риск.

Среди этой толчеи выделялась группа человек в двадцать. Это были не местные. Они стояли тесным кругом вокруг своего бывшего унтера, а теперь, по сути, атамана – бородатого, хмурого мужика с георгиевской ленточкой на гимнастёрке. Унтер, по кличке «Грач», тыкал пальцем в потрёпанную газету.

– Читано? «Земельный указ готовится». Готовится, б…! А мы тут стоим, как пни! Домой? А домой на что? На шею родителям садиться? Землю обещали – давайте землю! А не бумажки, которые готовятся!

– Верно, Грач! – поддержали его. – Нас обманули!

– Кто обманул? Царь слово дал! – возразил молодой парень.

– Царь-то дал, а бояре выполнять не хотят! – мрачно сказал Грач. – Слыхал я в эшелоне от умного человека. В Питере баре митингуют, землю отдавать не хотят. Значит, братцы, ждать нечего. Надо по-свойски.

Они были не бандитами, а просто отчаявшимися, озлобленными людьми, сбившимися в стаю для взаимной защиты и добычи пропитания. Их «по-свойски» означало – идти в ближайшее село, найти самого богатого мужика или мелкого помещика и «попросить» хлеба, а то и чего покрепче. А сопротивление… ну, они же фронтовики, они умеют.

Такие группы, большие и малые, становились бичом центральных губерний. Это была стихийная, анархическая сила, рождённая войной и разрушением всех привычных устоев. Они не слушались ни царя, ни помещика. Они слушались только своего голода, своей усталости и своего вожака. И генерал Иванов со всей его агентурой был бессилен отследить каждую такую ватагу, рассыпавшуюся по бескрайним русским дорогам.

Часть IV: Зимний дворец. Зелёная гостиная. Приём депутации Государственного Совета. 18 августа.

Это было первое открытое столкновение нового, победительного курса царя со старой, консервативной элитой в её самом респектабельном обличье. Николай принял депутацию в небольшой, но роскошной гостиной, обитой штофом цвета морской волны. Он сидел в кресле, депутация из пяти человек, во главе с тем самым князем Щербатовым, стояла перед ним. Николай был в сюртуке, без орденов, лицо его было спокойным и непроницаемым.

– Ваше Императорское Величество, – начал Щербатов с почтительным, но твёрдым поклоном. – Мы, верные ваши слуги, члены Государственного Совета, дерзаем обратиться к вам в час, от которого зависит будущее устоев империи. Речь идёт о проекте земельного указа.

– Говорите, князь, – разрешил Николай, слегка кивнув.

– Ваше Величество! Законность и неприкосновенность частной собственности – краеугольный камень любого цивилизованного государства. Предлагаемый указ… он подрывает этот камень. Он сеет смуту в умах, поощряет низменные инстинкты черни. Мы понимаем ваше желание наградить героев. Но нельзя награждать одних, разоряя других – тех, кто столетиями верой и правдой служил престолу и кормил страну. Мы умоляем вас: остановите этот губительный проект. Найдите иной путь. Военная пенсия, денежные выплаты, освоение казённых земель в Сибири – но не грабёж законных владельцев!

Он говорил страстно, искренне. За ним стояла многовековая традиция, уверенность в своей правоте. Остальные члены депутации согласно кивали.

Николай слушал, не перебивая. Когда Щербатов закончил, в комнате повисла тишина.

– Законность, – тихо произнёс Николай. – Вы говорите о законности, князь. А что такое закон? Это воля государя, оформленная для блага подданных. Три года назад моей волей были призваны под знамёна миллионы. Они шли на смерть, исполняя закон. Они проливали кровь. И я дал им слово. Слово царя. Теперь вы предлагаете мне это слово нарушить? Ради сохранения ваших законных, как вы говорите, владений?