— Аликс, я нуждаюсь в тебе. Но не как в советчице, которая всегда говорит «жги и руби». Я нуждаюсь в тебе как в жене, которая поддержит меня в этом новом, может быть, самом трудном деле — деле мира и созидания. Помоги мне. Не как Иезавель, а как... как верный друг.

Она смотрела на него, и в её глазах шла борьба. Её вера в незыблемость и силу столкнулась с новой реальностью — реальностью победившего, но уставшего от крови мужа, который искал новый путь. И впервые за многие месяцы в её душе дала трещину та фанатичная уверенность. Она увидела в нём не инструмент Провидения, а человека. Уставшего, сомневающегося, но всё ещё борющегося.

— Я... я всегда с тобой, Ники, — наконец прошептала она. — Но я боюсь. Боюсь, что эта милость погубит нас.

— А я боюсь, что её отсутствие погубит Россию, — ответил он. — И нас вместе с ней. Давай попробуем иначе. Хотя бы попробуем.

Часть V: Брест-Литовск. 1 августа 1917 года. Предварительные переговоры.

Город, находящийся в глубоком тылу германского фронта, был негостеприимным местом для мирных переговоров. Русскую делегацию возглавлял не министр иностранных дел (тот был слишком либерален и ненадёжен в глазах царя), а твердый, осторожный сановник, бывший посол в Берлине, хорошо знавший немцев. Рядом с ним сидели военные эксперты из Ставки.

За столом напротив — представители кайзера и австрийского императора. Немцы держались с холодным, надменным достоинством, но в их глазах читалась усталость. Война на истощение била и по ним.

— Итак, господа, — начал немецкий председатель. — Мы признаём de facto линию фронта на Востоке по состоянию на 1 августа за основу для границы. Вопрос о контрибуции и торговых договорах...

— Вопрос о земле, — твёрдо перебил его русский глава делегации. — Мы настаиваем на официальном, юридическом признании перехода Восточной Галиции и Карпатской Руси под скипетр Его Императорского Величества. Без каких-либо оговорок о будущих плебисцитах.

Немцы переглянулись. Для Австро-Венгрии, разваливающейся на глазах, это было тяжёлой, но приемлемой потерей. Для Германии — несущественной уступкой.

— Это может быть рассмотрено. В обмен мы ожидаем гарантий о невмешательстве в польский вопрос и о беспрепятственном экспорте зерна и сырья из...

— Господа, — русский делегат позволил себе тонкую, ледяную улыбку. — Мы ведём переговоры о мире между Россией и Центральными державами. Это вопрос внутренней политики Российской империи.

Переговоры шли трудно, с торговлей, угрозами срыва, но они шли. Обе стороны смертельно устали от войны. Обе нуждались в передышке. В Петрограде и Берлине понимали: это не мир победителя с побеждённым. Это мир истощённых гигантов, которые договорились не добивать друг друга, чтобы не рухнуть самим.

В Царском Селе, получая шифрованные телеграммы из Бреста, Николай понимал: это только начало. Мир с внешним врагом будет заключён. Но мир внутри страны, мир с самим собой — это будет куда более сложная и долгая война. У него на столе лежал проект земельного указа, уже завизированный юристами, но ещё не подписанный. Рядом — доклад Иванова о готовящихся крестьянских волнениях. И письмо от Алексея, нарисовавшего новый рисунок: рыцарь снимал шлем, и из-под него выглядывало усталое, но доброе человеческое лицо.

Он взял перо. Впереди были тяжёлые решения. Реформа армии. Реформа землеустройства. Реформа управления. Борьба с нищетой и разрухой. Противостояние с аристократией, не желавшей уступать. Давление союзников, недовольных сепаратным миром. Но он был жив. Его семья была в безопасности. Империя устояла. А значит, был шанс. Шанс исправить хотя бы часть того, что было сломано. Шанс доказать, что железный царь может быть не только палачом, но и строителем. Он поставил подпись на указе. Первая ласточка. Первый шаг в мирную, неизвестную, пугающую эпоху.

Глава четырнадцатая: Отзвуки победы

Часть I: Петроград. Невский проспект. 10 августа 1917 года.

Известие о подписании предварительного мирного договора в Брест-Литовске достигло столицы 9 августа. И вновь, как и в мае, город взорвался – но на этот раз не ликованием победы, а глубочайшим, почти истерическим облегчением. ВОЙНЕ КОНЕЦ! – кричали газетные заголовки. Конец окопам, газовым атакам, бесконечным похоронкам. Конец голоду в тылу, оправданному военной необходимостью.

На Невском царила атмосфера карнавала, но карнавала странного, с примесью сюрреализма и горечи. Толпы людей – солдаты в поношенных шинелях, рабочие, студенты, дамы под зонтиками – смешались в едином потоке. Не было единых патриотических песен. Люди пели что попало: и «Боже, Царя храни», и разудалые частушки, и студенческие гимны. Летели в воздух не фуражки, а какие-то тряпки, бумажки. Кто-то плакал, обнимая незнакомцев. Кто-то просто стоял и тупо смотрел в пространство, как будто не веря, что кошмар длиной в три года действительно окончен.