Шрифт:
Трогать и распоряжаться чужими вещами там — табу.
И я все еще живу по тюремным привычкам.
Первые дни, кроме своих вещей, вообще ни к чему не прикасался. Да и сейчас еще привыкаю к тому, что я в своем доме и могу распоряжаться всем, как считаю нужным. Что я могу распоряжаться собой.
Поэтому меня дико бесило, когда Вика что-то брала или перекладывала без спросу в квартире, где я сам себя не считаю полноправным хозяином.
— А одежду я в церковь унесла, — потухшим голосом проговаривает мама. — Все собрала и унесла. Тебе бы не сгодилось… Ты попроще носишь, да ты и повыше, а Стасик франтить любил… — мама смотрит в пустоту невидящим взглядом.
В горле встает комок.
Месяц спустя стало чуть проще реагировать. Ну как проще?
Я сжимаю кулаки и незаметно перехожу на режим дыхания “в бою” — короткие и глубокие вдохи носом и длинные выдохи ртом. Стараюсь абстрагироваться в этот момент, чтобы чувство вины, боль, ярость на себя и на него побыстрее прокипели и снова растеклись внутри черным несмываемым мазутом.
Но на этот раз мама сама меня переключает:
— Ты бы присмотрелся к ней, Саш, — звучит как совет.
— К кому? — нахмурившись, расслабляю мышцы.
— К Женечке.
Снова не догоняю.
Мелькает мысль, что мама что-то поняла про ребенка. Ведь я же понял.
Не сказать, что пацан на брата похож, но что-то в нем определенно есть знакомое. И это даже не бунтарский взгляд исподлобья, а нечто на невидимом уровне. И я уверен, если бы Мишка был старше и мог сказать мне пару ласковых, он звучал бы очень убедительно. Ведь "бунтарь" — это не манера говорить, а способ донести свою точку зрения.
Стас это умел.
Но мы же сейчас не ребенка, которого он заделал Жене, обсуждаем…
— А что мне к ней присматриваться? Я Женю с детства знаю.
— Я в другом смысле, — мама откашливается и отводит взгляд, явно смутившись.
— А… В другом, — не без удивления допираю, о чем речь. — А зачем?
— И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному… — глядя на меня глазами, полными боли и любви, она цитирует Библию.
И мне больно. Адски.
Сокрушает ее взгляд. Максимальная сила удара. Если бы она с ненавистью на меня смотрела, обвиняла, проклинала, инстинктивно я бы мог встать нутряком в оборону. А так — без вариантов.
Пропускаю. Пропускаю. Пропускаю.
— Мам… — умоляю.
— Да я так, Саш. Она одна. Ты один… — вздыхает и снова крестится: — Да на все промысл Божий, сынок. На все Его воля.
И пока я срываю остатки старых обоев вместе с газетами под ними за восемьдесят седьмой, окончание нашего разговора все не идет из головы.
На все промысл Божий. На все Его воля.
15
Евгения
Я надеялась, что он придет, хотя сама же выгнала Сашу в прошлый визит.
Я не желала продолжать наш разговор, но ждала Сашу. Очень ждала, тревожилась и ломала голову над тем, что он думает обо всей этой... ситуации.
Объявления я еще во вторник распечатала. Но сразу занести не осмелилась, да и поздно было, а вчера все-таки решилась.
Дверь открыла Сашина мама. Мне, как всегда, было очень волнительно видеть ее — женщину, от которой я скрыла, что она стала бабушкой.
Саша ей не сказал и не скажет. Я в нем уверена.
Он смолчал даже тогда, когда в правде был хоть какой-то смысл. Для него.
Сейчас его нет. Саша отбыл свое наказание, не воспользовавшись шансом на смягчение приговора. Мою просьбу исполнил и пожалел свою маму. И я не знаю человека благороднее, мужественнее и надежнее, чем Александр Химичев.
Разумеется, что и тюрьма наложила свой отпечаток на его характер.
Саша стал угрюмее, тверже и уже не так со мной церемонится. Но и я давно не та наивная девочка, по уши влюбленная в своего взрослого соседа-спортсмена.
Говорят, что выпускной вечер — это дверь во взрослую жизнь.
Для меня он оказался лифтом без света и кнопок, в который я зашла, а вышла там, где оказаться не планировала.
Но то, что пережил Саша, и что до сих пор переживает он и его мама, мне даже представить страшно. Они оба этого не заслужили.
Единственный, кто должен был мучиться и нести наказание, лежит в земле. Но я и его не могу ненавидеть. Смерти я ему бы не желала. А уж Саша точно этого не хотел.
И когда Химичев появляется на моем пороге в пятницу вечером, я успеваю себе проесть плешь, пытаясь понять, как мне теперь с ним общаться.