Но внутри уже не было прежнего раздражения. Там копошилась тревожная нежность, смешанная с предвкушением. Она коснулась зеркала пальцами, будто пытаясь убедиться, что это действительно она.

«Я правда жду этот вечер. Жду его. И не знаю, хорошо это или плохо.»

Стадион сиял светом, музыка наполняла пространство, и все взгляды были устремлены на лёд. Ульяна и Роман выходили, как единое целое — брат и сестра, пара, на которую возлагали огромные надежды. Их костюмы переливались, шаги были точны, движения отточены. С первых секунд зал затаил дыхание: они действительно были великолепны.

Ромка вел уверенно — скользил легко, красиво, будто это для него естественная стихия. Ульяна, невесомая, изящная, двигалась в унисон. Они синхронны до каждой линии руки, до мельчайшего поворота головы. Публика восхищённо вздыхала, когда они входили в спирали, делали сложные вращения.

И вот — момент поддержки. Роман подхватил сестру, должен был вывести её в высокий подъём, показать силу и блеск номера. Но рука дрогнула. Неловкий угол, малейшая ошибка в балансе — и Ульяна не удержалась. Она резко соскользнула, полетела вниз.

Гулкий удар о лёд пронзил зал. Головой — об холодную гладь, коленом — в ту же секунду. Всё произошло так быстро, что публика не успела понять, ошибка ли это программы или катастрофа.

Ульяна не поднялась. Она осталась лежать на льду, неподвижная, и только тонкая прядь волос прилипла к щеке.

Ромка, ещё секунду назад в образе блистательного чемпиона, метнулся к сестре. Сердце бешено колотилось, но в голове звучала лишь одна мысль: вставай, давай, соберись, ещё можно продолжить! Он наклонился, звал её шёпотом, потом громче:

— Ульян, давай! Поднимайся, слышишь? Мы справимся!

Но Ульяна не отвечала. И тогда он, сжав зубы, вынужден был позвать медиков. Лёд заполнили люди в красных куртках, суета, напряжённый шёпот комментаторов. На носилках её вынесли со льда, и зал провожал её гробовым молчанием.

Роман же, закусив губу до крови, так и не посмотрел вслед сестре. Он ушёл в другую сторону, не выдержав взгляда публики, не выдержав тяжести случившегося.

— Это не твоя вина, — твёрдо сказала Есения, догнав его за кулисами. В её голосе звучала уверенность, почти приказ.

Ромка вскинул на мать глаза, ещё полные растерянности и ужаса. Но её слова осели в нём, как яд и спасение одновременно.

Не его вина. Значит, так и есть. Значит, верить можно. И он поверил. Поверил матери, потому что так было легче, чем признать, что именно его ошибка перечеркнула сестринскую карьеру.

Белые стены палаты давили своей стерильной пустотой, приглушённый запах антисептика смешивался с болью в голове и колене. Ульяна открыла глаза и на секунду не поняла, где находится. В висках стучало, тело казалось чужим. Попытка пошевелиться отозвалась резкой, хлёсткой болью, и перед глазами сразу поплыли темные круги.

Врач, сухой мужчина в очках, с усталым лицом, сказал спокойным, почти безэмоциональным голосом:

— Операция прошла успешно. Мы сделали всё возможное. Но… в большой спорт вы уже не вернётесь.

Эти слова будто разрезали воздух. Ульяна не сразу осознала их смысл. Сердце застучало так громко, что заглушало всё вокруг.

— В противном случае, — врач снял очки и посмотрел прямо ей в глаза, — риск инвалидности будет слишком велик.

Она лежала, неподвижная, чувствуя, как в одно мгновение рушится всё, ради чего она жила. Бесконечные часы тренировок, кровь, пот, боль, мечты о медалях, о пьедестале, о гимне — всё это оказалось перечёркнуто одним предложением.

Когда к вечеру дверь открылась и в палату вошла Есения, в её глазах не было жалости. Она подошла к кровати дочери, холодно осмотрела её взглядом и, не меняя тона, заговорила:

— Ну что, довольна? Разрушила всё, к чему мы шли. Все планы, все мечты — коту под хвост.

Ульяна сжала пальцы в кулаки, но слов не находила.

— Не будь тряпкой, — резко бросила мать. — Хотя бы не валяйся тут, как жертва. У меня дела, нужно поддержать Ромочку. Ему сейчас тяжело, он страдает из-за твоего падения.

И Есения ушла, оставив за собой только запах дорогих духов и тяжёлую тишину. Ульяна осталась одна. Лежала на жёсткой койке, уставившись в потолок, и чувствовала, будто внутри пусто. Будто жизнь рухнула, и поднимать её больше некому.

Ульяна вздрогнула, словно от резкого толчка, и вынырнула из вязкого, тяжелого воспоминания. Сердце еще несколько секунд билось в том же рваном ритме, что и тогда, в палате, а в груди стоял ком. В этот момент в дверь позвонили.

Звонок был настойчивым, требовательным, будто тот, кто стоял за дверью, имел право вламываться в её жизнь в любой момент. Ульяна поднялась, машинально пригладила волосы и пошла открывать.