— Господи! — воскликнула Эмма. — Какое обидное, какое прискорбное недоразумение! Что же нам делать?

— Вы бы, наверное, не одобрили моих чувств, если б сразу поняли меня правильно? Как бы то ни было, ежели бы я вправду имела в виду того, другого, теперь мое положение оказалось бы хуже не придумаешь. Ну а так… возможно…

На несколько мгновений она умолкла — молчала и Эмма, — потом продолжила:

— Я понимаю, мисс Вудхаус, вы не можете не видеть различия между ними; не можете не думать, что один еще во сто миллионов раз больше мне неровня, нежели другой — но надеюсь… если предположить… как ни странно это покажется… Вы ведь сами говорили: случаются и не такие чудеса. Случается, что супруги еще более неравны по положению, чем мистер Фрэнк Черчилл и я. Посему, если подобное бывало уже и раньше… если на мою долю выпадет этакое счастье, которого не выразишь словами… если мистер Найтли не смутится нашим неравенством, я надеюсь, что вы, дорогая мисс Вудхаус, тоже не станете возражать и чинить мне препятствия: вы слишком добры для этого, я уверена.

Харриет стояла возле окна, и Эмма, обернувшись к ней, в испуге торопливо произнесла:

— У вас есть основания полагать, что ваши чувства небезответны?

— Да, — сказала Харриет скромно, но вполне твердо и без страха. — Не могу этого отрицать.

Эмма тотчас отвела взор и, погрузившись в глубокое раздумье, несколько минут сидела молча, без движения. Этого времени ей оказалось достаточно, чтобы исследовать собственное сердце. Ум ее, едва в нем зародилось подозрение, дал мысли быстрое развитие. За догадкой последовало допущение, а за допущением и полное признание истины. Чем это хуже для Эммы, что подруга влюблена не в мистера Черчилла, а в мистера Найтли? Отчего надежды Харриет на взаимность так больно ранят ее? У нее в мозгу с быстротой стрелы пронеслось: женой мистера Найтли может сделаться только одна девушка — она сама.

В эти же несколько минут перед глазами Эммы промелькнули и ее поступки. Не только собственное сердце, но и собственное поведение предстало перед ней так ясно, как никогда прежде. До чего же дурно она обошлась с Харриет! Дурно, неосмотрительно, неделикатно, безрассудно, бесчувственно! Как слепа она была, как неразумна! Сознание своей вины поразило Эмму с ужасающей силой, и в мыслях она бранила себя нещадно. И все же у нее достало сил казаться невозмутимой и даже благодушной. К этому ее принудило не вполне утраченное, невзирая на совершенную ошибку, уважение к себе, стремление сохранить внешнее достоинство, а также нежелание обидеть Харриет: едва ли та, которая надеялась на взаимность со стороны мистера Найтли, нуждалась в сострадании, но и огорчить влюбленную девицу холодностью было бы несправедливо. Чаяния мисс Смит заслуживали участия не только потому, что самой Эмме не мешало знать, насколько далеко они простираются, но и потому, что Харриет не совершила такого преступления, за которое ее следовало бы лишить добровольно подаренной и выпестованной дружбы и которое оправдало бы презрение к ней со стороны той, чьи советы еще ни разу не довели ее до добра. Посему Эмма, выйдя из раздумья и обуздав свои чувства, снова повернулась к Харриет и теперь в более приветливой манере возобновила разговор. О невероятной помолвке Джейн Фэрфакс, первоначальном предмете их беседы, обе барышни совершенно позабыли, ибо ни о чем другом не могли думать, кроме как о мистере Найтли и о себе.

Харриет, предававшаяся не самым неприятным размышлениям, была тем не менее рада их прервать по просьбе такого мудрого судьи и такого дорого друга, как мисс Вудхаус, чей тон снова сделался ласков. Стоило ей выказать интерес, и Харриет с восторгом, хотя и не без трепета, изложила всю историю своих надежд. Собственный трепет Эмма скрывала лучше, однако он не был слабее. Голос ее не дрожал, но в душе творилось то смятение, которое не могло не возникнуть вследствие такого внезапного разоблачения себя самой, такого пугающего осознания угрозы, такого странного смешения неожиданных и непонятных чувств. Слушая подругу, она внутренне страдала, хоть внешне была терпелива. Тому, что Харриет говорила сбивчиво и непоследовательно, часто путаясь и повторяясь, удивляться не приходилось. Не форма рассказа, а суть его огорчала Эмму, которая к тому же и сама вспоминала обстоятельства, свидетельствовавшие о том, сколь переменилось мнение мистера Найтли о мисс Смит.

Харриет стала замечать его возросшую благосклонность после тех двух незабвенных танцев. Тогда он в самом деле нашел в ней более приятную партнершу, чем ожидал, и это было доподлинно известно Эмме. В последующие дни, особенно после обнадеживающей беседы с мисс Вудхаус, Харриет начала обращать внимание на то, что мистер Найтли сделался разговорчивее с ней и манера его переменилась: он стал так добр, так мил! В последнее время она ощущала это острей и острей. Когда все они прогуливались, он несколько раз подходил к ней и шел рядом, занимая упоительной беседой. Как будто желал познакомиться ближе. Эмма знала, что все это почти не преувеличенная правда. Она и сама заметила в мистере Найтли перемену. Харриет повторяла сказанные им одобрительные слова, которые, как было известно ее подруге, выражали его истинное мнение о ней. Он и вправду хвалил мисс Смит за простоту и безыскусственность манер, за искренность и благородство чувств — Эмма не раз это слышала от него самого. Много было и таких мелочей, которые ускользнули от внимания ничего не подозревавшей свойственницы. Такого-то дня мистер Найтли поглядел на Харриет, а тогда-то подсел к ней, или сказал комплимент, пусть даже и косвенный, или предпочел ее общество обществу других — этих маленьких знаков расположения набралось на полчаса рассказа. Они о многом свидетельствовали в глазах той, кому были адресованы; та же, что сейчас слушала о них подробный отчет, в свое время их не заметила. Однако два ярчайших примера, с коими мисс Смит связывала свои надежды, сразу обратили на себя внимание ее подруги. Эмма помнила, как в Донуэлле мистер Найтли прогуливался с Харриет вдвоем по липовой аллее. В тот день (теперь мисс Вудхаус в этом не сомневалась), намеренно отделив ее от остального общества, он говорил с ней так, как никогда прежде, — долго, обстоятельно, по-особенному. (Теперь она не могла об этом вспоминать, не зардевшись.) Он почти впрямую спросил, свободно ли ее сердце, но, едва к ним приблизилась мисс Вудхаус, тотчас переменил предмет беседы и повел речь о земледелии. А в день своего отбытия в столицу мистер Найтли целых полчаса беседовал с Харриет в Хартфилде, покуда Эмма не возвратилась от мисс Бейтс, хотя сперва сказал, будто не располагает и пятью минутами. В продолжение того разговора он признался мисс Смит, что должен ехать в Лондон, однако ему очень не хочется покидать дом, — Эмме он этого не сказал. Значит, Харриет внушала ему большее доверие, больше располагала к себе. От мысли этой Эмма испытала острую боль.

Касательно первого из этих двух обстоятельств, особенно обнадеживших ее приятельницу, она, поразмыслив, все же решилась спросить:

— А не может ли быть, что мистер Найтли, когда расспрашивал вас, как вам показалось, о ваших чувствах, имел в виду мистера Мартина?

Харриет с горячностью отвергла это предположение:

— Мистера Мартина? Ах нет, на него и намека не было. Полагаю, теперь я стала уж не та, чтобы меня можно было заподозрить в неравнодушии к мистеру Мартину.

Закончив представление доказательств, Харриет попросила дорогую мисс Вудхаус вынести вердикт: есть ли у нее основания надеяться? — и добавила:

— Тогда, вначале, я бы, наверное, и не подумала об этом, если б не вы. Вы велели мне пристально наблюдать за ним и придерживаться тех же правил, какими руководствуется он. Так я и делала. Теперь мне кажется, что я могу стать достойной его, и ежели он меня выберет, это будет не такое уж и чудо.

Ответ подруги всколыхнул в душе Эммы столь много горьких чувств, что она лишь с превеликим трудом сумела вымолвить:

— Харриет, я могу сказать вам только одно: мистер Найтли не из тех мужчин, которые способны намеренно пробудить в женщине ложную надежду.

Харриет осталась так довольна этим приговором, что только приближающиеся шаги мистера Вудхауса избавили его дочь от бурных изъявлений восторга и нежности, которые теперь показались бы ей пыткой. Мисс Смит была слишком взволнована для встречи с хозяином дома, никак не могла успокоиться и, чтобы его не встревожить, предпочла уйти. Мисс Вудхаус охотно ее поддержала. Как только Харриет удалилась через другую дверь, чувства Эммы вспыхнули с неодолимой силой: «О боже! И зачем я только повстречалась с ней!»