В дверном проеме появились другие лица, в том числе лицо комиссара, и Тити замолчал. Шарко не понимал. Ему хотелось кричать, что это неправда, что никакого обыска не было, что он остался один с подозреваемым и что все это его вина, но его зрачки на полсекунды встретились со взглядом Глайва, и он понял, что их начальник думает так же, как Тити: ему нужно заткнуться.

Следующие тринадцать минут были чистым кошмаром. Когда, встревоженная шумом, Катрин Эскремье обнаружила сцену, она буквально рухнула.

Затем прибыли спасатели, запыхавшись, и сделали все возможное, чтобы вытащить Эскремье из беды. Им удалось вернуть его к жизни после первой остановки сердца. Титти же воспользовался окружающим шумом, чтобы поговорить с коллегами: они должны были согласовать версию событий.

— Из-за меня может умереть человек, — сказал Шарко, стоя в стороне от своего начальника. — Я не могу начать карьеру с лжи. Я готов взять на себя ответственность за то, что произошло.

— Речь не только о тебе. Мы не можем оставить последнего в группе одного, особенно в таком серьезном деле. Мы все несем ответственность. Мне плевать на твои переживания. Выполняй приказы. Мы держимся вместе. Мы защищаем семью.

Он оставил его там и пошел к остальным. Андре Эскремье умер в 1:12 в среду, 18 декабря, в кабинете Глайва, на пятом этаже дома № 36 на набережной Орфёвр, от повторной остановки сердца.

Через три часа появились два сотрудника генеральной инспекции национальной полиции.

Синеватый свет ламп в отделении неотложной помощи больницы Орсе. Свет, разбросанный по палатам, напоминал о корабле, терпящем бедствие посреди океана. И постоянный гул вентиляции, доносившийся от огромных котельных, расположенных где-то неподалеку.

Флоренс вышла покурить, укутавшись в толстую шерстяную куртку и шарф. Эти места всегда вызывали у нее депрессию. Запахи в пустых коридорах, провода в венах, желтые больные, бродящие в пижамах... Здесь врачи боролись, часто тщетно, с другой формой насилия, преступности — с болезнями, вирусами, раком.

Она посмотрела на тлеющий конец сигареты и подумала, что однажды и она тоже умрет. Как можно попозже. Нервно засмеявшись, она сделала последнюю долгую затяжку, прежде чем вернуться внутрь.

С прошлой ночи она не получала никаких известий от Тити и других. Ее звонки в офис остались без ответа. Почему? Что они обнаружили в колодце? Почему родители еще не пришли навестить дочь?

Проходя мимо телефонных будок в холле, она замерла. У нее был личный номер ее начальника. Но было шесть утра. У него была жена, дети и право на личную жизнь...

Она медленно поднялась на третий этаж и вошла в палату 319. Дельфи вернулась из бесконечной серии обследований два часа назад. Ей дали успокоительное, чтобы она могла отдохнуть.

Врачи не хотели ничего говорить, пока не получат все результаты, и просили ее набраться терпения. А кто может быть терпеливее полицейского? Флоранс устроилась в кресле слева от кровати и с грустью посмотрела на жертву. Это была уже не та молодая женщина с приятной внешностью, полная энергии и фантазии, которую описывали ее знакомые. Она выглядела так, будто только что вышла из концентрационного лагеря. У нее были черные глубокие круги под глазами, нос торчал, как лезвие ножа, а скулы выпирали из кожи. И Шарко оказался прав, когда говорил о сексуальных проблемах убийцы: Дельфи была тщательно выбрита, в том числе «внизу.
– Без единого волоска с головы до ног.

Изнасилована с помощью фаллоимитаторов.

И, что самое страшное, похоронена заживо. Худшая из пыток.

Она, которая жаловалась на развод и на мужской шовинизм тупых копов из 36-го... Гребаный гнилой мир.

Она опустила веки. Гипнотический сигнал электрокардиографа погрузил ее в состояние летаргии. Она подумала о мелодиях скрипок — Вальсе №2 от Шостаковича, - Весна» из Четырех времен года Вивальди — забыла, что все плохо, и вздрогнув, открыла глаза, с пересохшим ртом.

Врач положил руку ей на плечо. На халате было написано «Доктор Дансель.
– Флоренс пришла в себя, посмотрела на часы: прошло больше двух часов.

— Простите, доктор, я...

— Для вас, — сказал мужчина, протягивая ей еще дымящийся кофе.

Судя по количеству стаканчиков в мусорном ведре, вы, должно быть, большая любительница кофе.

Инспектор встала и, смущенно поправив низ свитера, в другими обстоятельствами Дансель, лет тридцати, был бы тем типом мужчины, который бы ей понравился. Но не в 8 утра в больничной палате.